Чтение онлайн

Я не узнал отца, и он меня тоже.

Дверь он открыл сам. Поначалу я принял его за одного из наших рабов, и притом не из домашних. Он весь осыпался, как комок сухой земли; кожа, дряблая, грязно-коричневая и высохшая, свисала сухими складками. Когда он вытянул руку, похожую на когтистую лапу, чтобы коснуться моей груди, и я заглянул ему в глаза, я понял, что он почти слепой.

— Это я, папа, — сказал я. — Публий.

Он поднял брови.

— Публий? Какой Публий?

— Твой сын. Я приехал из Рима.

Он посторонился, чтобы дать мне войти. Я сразу же узнал дом, хотя это был не тот, где я жил в детстве: он был построен по тому же плану. Я было взял отца за руку, чтобы отвести в комнату, но он оттолкнул меня.

— Я достаточно хорошо вижу, — сказал он. — Мне не нужна твоя помощь.

В доме было грязно и воняло. Остатки пищи — чёрствый хлеб, гнилые яблоки, рассыпанные варёные бобы — валялись разбросанные по полу. Стол был завален грязной посудой, часть из которой была разбита. Я, оглядываясь, стоял посреди комнаты.

— А где рабы? — спросил я.

— Разбежались. — Отец стоял рядом со мной. Я почуял его кисло-сладкий запах, такой же, как в комнате, но с примесью мочи. Его туника была такая грязная, что я не мог определить, какого она цвета.

— А Гай? Мой брат Гай?

— Умер два месяца назад, — ответил он.

Я подошёл к столу и механически принялся складывать тарелки в стопку.

— Ты не говорил мне об этом. Не писал, — проговорил я.

— А почему я должен был писать тебе об этом?

Я зажмурился, чувствуя, как внутри поднимается горечь.

— Я твой сын.

— В самом деле? — бросил он. — У меня было два сына. Оба они умерли — и Марк и Гай. У меня было поместье. Теперь всё пошло прахом.

Значит, я не ошибся. Поместье конфисковали.

— Поговорим об этом потом, — устало сказал я. — Давай прежде всего уберём здесь.

Я вышел на улицу и вызвал своих рабов из конюшни, куда они отправились спать вместе с лошадьми.

— Он пришёл пять дней назад, — произнёс отец. — Бритый черноволосый ублюдок с письмом, которое я не смог прочитать. Сказал, что у него приказ от Цезаря.

Ну конечно, он должен был взять имя Цезаря. Лишь только прибыв в Рим, он узаконил своё усыновление. Теперь он официально был Гаем Юлием Цезарем. Только враги продолжали звать его Октавианом.

Наконец в комнате стало чисто и аккуратно, и рабы зажгли две жаровни с древесным углем, чтобы разогнать декабрьский холод. Отец умылся и переменил тунику. Он сел напротив меня, прихлёбывая вино, которое я подогрел и смешал с ячменным отваром и мёдом. Было почти уютно. Домашняя сцена, изображающая любящего отца и почтительного сына.

— Я сказал ему, что он лжец. — Старик улыбнулся, и я заметил, что зубы у него чёрные и поломанные. — Цезарь бы никогда не отдал такого приказа. Мы его поддерживали. Он бы никогда не выкинул нас с нашей земли, не отобрал бы имения. К тому же он мёртв. Убит этими ублюдками сенаторами в Риме.

Я объяснил ему, в чём дело. По крайней мере, попытался объяснить.

— Он упоминал какие-нибудь другие имена? Я имею в виду, посыльный.

— Называл какого-то Поллиона. И Корнелия Галла.

Я снова сел. Ну конечно. По логике, он должен был выбрать своим представителем Поллиона. Тот командовал испанскими легионами, которые составили часть войск триумвиров, и был испытанным администратором. Но Галл? Неужели он так быстро вырос во мнении Октавиана?

— Ты уверен?

— Со слухом у меня всё в порядке, парень.

Похоже, что всё не так безнадёжно. Если на севере земельными реквизициями занимались Поллион и Галл, то они, по крайней мере, беспристрастно выслушают меня.

— Где они сейчас? В Кремоне?

— В Милане. — Он уловил волнение в моём голосе. — Ты их знаешь?

— Очень хорошо. Поллион заказал мне несколько стихотворений.

— Правда? — угрюмо произнёс отец. — Значит, ты всё-таки чего-то стоишь. Любопытный сюрприз.

Это была не то чтобы похвала, но всё же лучше, чем ничего. Нищий должен быть благодарен за то, что ему подают.

На следующий день я отправился в Милан, один, потому что почёл за лучшее рабов оставить с отцом. Поллион несколько дней назад уехал в Рим — я был несколько раздосадован, поняв, что мы разминулись с ним в дороге, — но Галл был на месте — во дворце правителя провинции. Когда я вошёл, он диктовал письмо секретарю-греку. Он поднял глаза и уставился на меня как на привидение, потом подошёл и тепло обнял.

— Вергилий! Какими судьбами?

Я поведал, в чём дело, и он помрачнел.

— Я могу не так уж много, — сказал он. — Документы подписаны, и право собственности передано другому лицу. Но оставь их у меня, я попробую чего-нибудь добиться, даже если придётся обратиться к самому Цезарю.

— Лучше не надо, — проговорил я.

— Почему? — Он отпустил секретаря и уселся на край стола.

Мне стало неуютно. Я несколько лет не видел Галла. Внешне он почти не изменился, если не считать того, что раздался в плечах и пополнел. Но теперь он работал на Октавиана, и я не знал, как он с этой точки зрения оценит нашу прежнюю дружбу.

— Хотя бы потому, что я бы предпочёл не быть обязанным.

— Ерунда! — улыбнулся Галл. — Он не людоед. И будет рад быть полезным, я уверен.

— Я видел образцы этой полезности в Риме, — не удержавшись, выпалил я. — Я уехал оттуда, потому что больше не смог бы переварить.

Его улыбка погасла.

— Это было необходимо. Сейчас необходимо. Не может быть половинчатых мер, Вергилий. Он только делает то, что должен. Ради мира.

— На кладбище всё очень мирно. Потому что там одни покойники. — Я знал, что говорю, как в мелодраме, и, скорее всего, это глупо — даже наверняка глупо, но не мог остановиться.

— Послушай! — Галл до боли сжал мою руку. — Нельзя сделать омлет, не разбив яиц. Это необходимо, Публий. Цезарь — Юлий Цезарь — пытался обойтись полумерами, но добился только того, что его убили. Его сын не может себе позволить повторить эту ошибку. Ему есть что терять.

— Он убил Прокула. Какая была «необходимость» разбивать именно это яйцо?

— Прокул? — прошептал он. — Прокул мёртв?

— Покончил жизнь самоубийством десять дней назад. По приказу твоего хозяина.