Чтение онлайн

— Твой отец повёз его в школу в город, — сказала она.

— Нет ли немного каши?

— Знаешь, Публий, у меня сейчас достаточно забот, чтобы ещё варить кашу специально для тебя. Не понимаю, почему твой отец не позаботился о том, чтобы к нашему приезду на кухне был раб. Я напоминала ему об этом, перед тем как мы...

Но не такой был день, чтобы выслушивать жалобы матери. Пока она не договорила, я взял со стола хлеба и горсть маслин и был таков.

В восточной части наших владений был луг. Он кончался зарослями ольхи у реки, притока По [20] , которая тянулась по равнине, как стелющаяся лоза, вялая, местами растекающаяся глубокими прудами, окаймлёнными тростником. Я бежал всё быстрее и быстрее огромными скачками, растопырив навстречу ветру руки наподобие ястребиных крыльев, и чувствовал, что в любой момент могу взлететь, устремиться к солнцу и прорваться сквозь него в сияющее небо, где прогуливаются боги.

Вместо этого я промчался через папоротник на поляну и увидел нечто такое, что остановило меня, словно я наскочил на стену.

Передо мною был медведь. Он стоял ко мне спиной, его передние лапы нагружены ветками, которые он аккуратно клал через ручеёк, струившийся к реке по дну дренажного рва. Я подкрался поближе, чтобы понаблюдать; сердце колотилось, я уже был не ястреб, а домовая мышь.

Пролетело какое-то насекомое — воздух кишел ими, — и я увидел, что это была пчела.

Уложив последнюю ветку, медведь повернулся, его очертания плавно поменялись, и он превратился в человека. Я напрягся, приготовившись дать стрекача.

— Эй, иди сюда! — крикнул человек-медведь. — Не бойся, мальчик. Я не сделаю тебе зла.

Он говорил со странным сильным акцентом, но всё же можно было разобрать слова.

— Ты один из парнишек нового хозяина, — сказал он. — Который из них? Марк? Или Публий?

Звук моего имени подействовал на меня как заклинание. Я ждал, не в состоянии пошевельнуться.

— Ханно. — Человек ткнул большим пальцем в свою бочкообразную грудь. — Ханно, пасечник.

Вот оно что. Это был один из наших рабов, а вовсе не оборотень!

Я испытал такое облегчение, что почти забыл свой страх.

— Публий, — сказал я, поднимаясь из укрывавшего меня папоротника. — Я принял тебя за медведя.

Лицо человека скривилось в усмешке, и он заревел, как осенний гром. Вдруг он неуклюже двинулся вперёд.

Размахивая волосатыми руками, он сделал несколько шагов, потом тяжело сел на траву и засмеялся.

— Принял меня за медведя! — наконец проговорил он. — Забавно.

— Ведь это пчёлы, не правда ли? — Я почувствовал, что краснею от смущения. — А медведи любят мёд.

Он посерьёзнел и кивнул огромной головой.

— Точно. Ты и впрямь мог так подумать.

— А что ты делал с ветками?

— А? — Он поднял глаза. — Да это для пчёл. Чтобы они не намочили крылья, когда будут пить.

— Я думал, что пчёлы пьют из цветков.

— Так оно и есть, так оно и есть. Но они любят и просто так попить водички, если она не стоячая. Пчёлы не выносят стоячей воды. Она воняет.

— Значит, у пчёл есть носы?

Он опять засмеялся.

— Конечно есть. У тебя есть нос и у меня. У всех он есть, если, конечно, его не оторвали. Почему же ему не быть у пчёл?

— А как же у рыб? — спросил я.

— А зачем рыбе нос? Ты когда-нибудь пробовал нюхать под водой?

Теперь пришла моя очередь рассмеяться.

— Ещё захлебнёшься, — сказал я.

— Вот именно. — Он зажал нос большим и указательным пальцами и начал судорожно глотать воздух ртом, выпучив глаза.

— Так и рыба. Она ничего не нюхает.

Я уже больше не боялся, но всё же не желал покидать спасительного подлеска.

— Твои пчёлы могут ужалить? — поинтересовался я.

— Разве что тебе вздумается потрогать их.

— А можно посмотреть, что там внутри ульев?

Вокруг нас, под покровом деревьев, везде стояли грубо сколоченные домики из коры и ивовых прутьев.

Он покачал головой.

— Так не получится. Они этого не потерпят. Без дыма не обойтись.

— Дыма?

— Ну да. От него они становятся смирными и ленивыми. Когда достают мёд, делают то же самое. Я покажу тебе потом, если захочешь.

— А почему не сейчас?

— В это время года соты пустые. Пчёлы не летают в холодную погоду. Да к тому же цветов ещё нет. Пчёлы сидят по домам, прямо как мы. Они очень находчивые.

— Находчивые?

Ханно уселся на бревно, сорвал травинку, задумался.

— Знаешь, что они делают, когда ветер? Когда он бушует — нравится?

Я замотал головой и присел рядом с ним.

— Ну вот, они подбирают малюсенькие кусочки камней, — он показал большим и указательным пальцами их величину, — вот такие, не больше. И летают с ними.

— Зачем?

— Чтобы не сдуло. Ну вот как лодка берёт балласт. И вот ещё что странно. Они не тра... У них не бывает детей.

— Правда?

— Правда. Ты знаешь, у них нет ни самцов, ни самок, как это бывает обычно. Они берут своих детишек из цветов и приносят домой во рту. Ты найдёшь их запечатанными прямо в соты, так же, как мёд.

Мои глаза, должно быть, стали как блюдца. Ханно усмехнулся и встал.

— Ну, я так проболтаю с тобой всё утро, — сказал он, ероша мне волосы. — Твой отец спустит с меня шкуру и будет прав. Я должен ещё сделать новые ульи, да и других дел полно — весна.

— Я могу помочь? — спросил я.

— Может быть. Посмотрим, что скажет твой отец.

С этого дня я был очарован пчёлами. И это очарование длилось всё отрочество и позже.

Представьте себе пчелу.

Пчёлы построили себе идеальное общество. Каждый знает своё место и счастлив той ролью, которую играет: рабочего, строителя, солдата, кто-то присматривает за домом. У пчёл нет политических амбиций. Ими движет не своекорыстие, их страсти контролируются и направляются в интересах государства. Когда есть угроза государству, они дерутся до последнего, чтобы защитить его. Они фанатически преданны ему. Избрав царицу, будут стоять за неё до конца, и если она умирает или убита, то у них самих пропадает желание жить. Существенно, что они не имеют пола. Они избежали того, что Софокл верно назвал безумным и беспощадным господином.

Это, как бы сказал отец, положительная сторона дела. Но есть и другая, более тёмная.

Вы знаете, как египтяне из дельты Нила разводили пчёл?

Если крестьянин потерял свой рой в результате природного бедствия или болезни, он строит маленькую хижину с черепичной крышей и узкими, как прорези, окнами, открытыми наискось всем четырём ветрам. Затем берёт телёнка-двухлетка. Затыкает ему рот и ноздри соломой или ветошью, а затем со своими людьми дубинками забивает его насмерть. Делают они это аккуратно, так, чтобы превратить мясо в кашицу, но при этом не повредить шкуру. Они запирают труп в хижине на подстилке из кассии, чабреца и ломаных веток. Телёнок гниёт, и из его зловонной плоти ползут живые пчёлы.