Чтение онлайн

– Я постараюсь ради вашей ласточки, чтобы сердце ее стало сильным, если она будет слушаться. Я постараюсь. Мирослава, Вы можете идти сами? Или позвать водителя мы вас отнесем?

– Могу.

Через десять минут я уже сидела в темноте машины скорой помощи. Фельдшер рядом с водителем, а незнакомый доктор, который обещал меня снова сделать сильной и выносливой напротив меня, боком.

Я рассматривала его профиль и заметила, что он больше не надел очки. А лучше бы надел. Профиль у него был очень красивым. Таким благородным, и на подбородке ямочка.

Спустя еще пятнадцать минут он уже подавал мне руку возле приемного покоя горбольницы и больше уже ее не отпустил. Чтобы я не упала. Шли мы очень медленно, несколько метров, примерно десять. Прижал мою руку боком к своему халату и чуть перебирал пальцы задумчиво.

Я вспомнила, как плакала и хотела тоже выйти замуж, как Никита женился. За первого встречного. Вот просто выйти на улицу и крикнуть: «Выйду замуж за любого, кто согласен!!!».

Я хотела, чтобы у него была Лия, а у меня Лёва, Леша, Леонид, неважно кто, но чтобы я была замужем одновременно с Никитой, или даже раньше.

Потом отлегло, и я стала снова ждать, что он вернется.

Доктор усадил меня на кушетку и зашел в кабинет, передал мои бумажки медсестре.

Потом вышел и спросил:

– Мирослава, как вы? Одышка, сердцебиение?

– Да. А как Вас зовут?

– Вадим.

– Просто Вадим?

– Вадим Николаевич.

– А фамилия у вас какая?

– Дашко.

Я замолчала. Больше сил не было спрашивать, и так уже разболталась совсем. Запах больницы я ненавидела. Пахло иногда едой столовской, иногда спиртом, или пахло краской, побелкой, озоном, но больше всего пахло хлоркой… Вот её-то я и ненавидела.

Полы в нашей больнице скрипучие.

Вадим Николаевич куда-то заспешил на вызов, а меня с направлением даже не проводили, я и так тут все знаю.

Лучше бы к травнице пошла, чтобы она меня на ноги поставила. К той бабулечке, которая шепчет и веничком сухим машет, а потом дает такую плошку, в которой на дне ветки плавают. Дает и приговаривает:

– Выпиваешь – горько, а на душе – сладко.

Захожу в палату, четверо уже лежат, я пятая, кровать у двери. Спят, горки такие лежат белые на каждой кровати. Я сажусь осторожно, и снова шаги – высыпали мне горсточку лекарств в ладошку.

Ночь.

Ни запахов весенних, ничего хорошего. На неделю, как минимум опять положили.

Я тихо зашептала продолжение песни:

«Он на войне героем был не на словах.

На теле раны, гимнастерка в орденах.

Но подошел он к дому – вдруг залаял пес,

А пьяный брат сдержал свой смех потоком слез.

И сжав ладонь в кулак, не чувствуя руки,

Он удалился прочь от берега реки.

И к монументу двух сердец и стрелы

Он возложил свои дешевые цветы»…

Отвернулась я к стенке и поняла, что выть мне совсем не хочется. Только хочется спросить, еще раз глядя ему прямо в глаза:

– Да, Никита, я была на этом фото, а тебе ничего не показалось странным?

Я проснулась утром и, конечно, не увидела добрые глаза нового доктора Вадима Николаевича, у которого набралась смелости, спросила имя, да еще и фамилию. Я увидела на своей, то есть больничной тумбочке книгу – рассказы О. Генри и сразу взяла ее в руки.

Читать. Всегда любила читать и писать, литература – мой любимый предмет. Наверное, Никита узнал, что я попала в больницу, и передал мне эту книгу.

Когда я читала её и смеялась, или удивлялась, мой Никита умилительно успокаивал. Мой бывший Никита.

Никогда мы уже не станем прежними чистыми и честными друг с другом детьми. Я вчера убегала от него и ощущала, что бегу в темный тоннель, который обязательно закончится ослепляющей и манящей белизной, только я еще пока её не вижу.

И вот я прибежала. В больничные стены. Мамочка моя, я же так тебя люблю! Я опять подвела тебя, мама!

Женщины уже шуршат пакетами, пошли умываться, а я прижала к себе эту книгу, закрыла глаза и вдыхаю ее незнакомый запах.

Такую точно толстенькую книгу он брал для меня с собой, когда мы ездили с Никитой в Калининград. Конечно не с Никитой, а со всем классом, но мы ездили … вдвоем, хотя у мамы совсем не было денег. Мама Никиты помогла, чтобы мы поехали вместе, потому, что он решительно отказывался без меня шагу в сторону Калининграда ступить. В шестом классе. Сидели в автобусе, ужасно хотелось спать, и я, как всегда, положила ему голову на плечо, а он взял меня за руку. Это заметила чужая строгая учительница Елена Станиславовна.

Никите она ничего не сказала, а на меня так презрительно и ненавистно посмотрела, что я стала дрожать и почти вскочила.

Он в этом автобусе касался моей руки, прижимал ее к себе, и спрашивал: «Милка, ты чего, замерзла? У тебя пальчики ледяные. Ты что? Дать тебе мою куртку?»

А я только шептала ему: «Тише, Никит. Не надо меня трогать. Мы не одни, на нас учительница смотрит».

Он тогда засмеялся и помахал ей рукой…. Смелый и смешной.

Мы же читали эти рассказы и смеялись, и он вспомнил. Всё было так чудесно. Никита меня осторожно гладил по руке и целовал в лоб теплыми губами. Родными.

Всегда писала красивые сочинения, и часто писала Никите. Сама сочиняла ему письма, как я его люблю и какой он хороший у меня. А после того, как Елена Станиславовна позвонила маме и сказала, что из-за поездки нас с родителями ждут у директора, я задумалась – если бы нас разлучили, что я ему могла бы написать? И мне пришли в голову только эти строки: «Я не смогу жить без тебя». Только эти слова. Получается, не могу, и с шестого класса это поняла. Еще немного поживу и всё. Еще немного полежу здесь и всё.

Я открыла книгу и увидела надпись: «Вадиму от любящей старшей сестры в день рождения».

Так! Это мой доктор. То есть не мой, а больничный. Его же зовут Вадим. А зачем он мне ее положил.… Чтобы вспомнила!

Я поняла – это знак судьбы. Как тот знак, что его мама мне передала. Оказалось, что все мои школьные письменные сочинения в его адрес и глупые первые стихи Никиточка складывал в папочку, которую хранил у себя в столе. А в моменты вечерней тоски по мне, доставал и перечитывал, как его мама сказала, с глупым, с таким умилительным, и с таким проникновенным лицом, будто у него ума нет совсем.