Чтение онлайн

— От газетных заголовков, — добавила я, сразу же подумав о викарии.

— Да, — сказал Доггер. — Как вы знаете по своим опытам, отравление свинцом — не очень приятная штука.

Это правда. Я читала о том, что случалось с женщинами, которые использовали его для окрашивания волос или наносили на лицо вредную косметику, содержащую карбонат свинца, под названиями вроде «Надежное средство» или «Сокровища пустыни от Али Ахмеда».

Я позволила своим мыслям унестись вдаль к толстым книжкам в библиотеке дядюшки Тара, где я впервые наткнулась на подробности: «Трактат о ядах» Кристисона, «Принципы медицинской юриспруденции» Тейлора и «Яды, их воздействие и обнаружение» Блисса, которые, с тех пор как я на них наткнулась, стали моим Ветхим и Новым Заветом и апокрифами.

Я подумала о кошмарных, но захватывающих ужасах, таящихся на их страницах: свинцовом параличе, бледности, обескровленности, головных болях, неприятном привкусе во рту, судорогах в ногах, затрудненности дыхания, рвоте, поносе, конвульсиях, обмороках. Я знала, что, если каким-то чудом мы могли бы раздвинуть губы Ады Ридли-Смит на той старой черно-белой фотографии, мы бы обнаружили как минимум едва заметную синюю каемку в месте, где десны соединяются с зубами — классический признак сатурнизма, более известного как свинцовое отравление.

Неудивительно, что у этой женщины была депрессия!

— Свинцовые солдатики, покрашенные свинцовой краской, — сказал Доггер. — Предполагалось, что на них надо смотреть, а не трогать, во всяком случае, не играть так долго.

— А Джослин… — начала я.

— К несчастью, вред уже причинен, — Доггер покачал головой. — Он родился с отравлением.

Эта мысль так шокировала, что, казалось, ее нельзя облечь в простые слова.

— Мозг нерожденного ребенка — крайне восприимчивый объект, — сказал Доггер. — Женщины, страдающие от отравления свинцом, чаще всего теряют ребенка. — И добавил: — Но не всегда. Не всегда.

— Расскажи мне о «не всегда», — тихо попросила я.

— Ребенок, родившийся у женщины, страдающей от свинцового отравления, редко живет больше двух-трех лет. Шансы выжить — меньше, чем три к сотне.

— Но что можно сделать? — спросила я. — Нельзя же позволить, чтобы его держали вот так взаперти. Это неправильно.

Доггер отложил свои грабли и тяпки.

— Иногда, — произнес он, — искусственная семейная жизнь — лучшее, что можно сделать.

Он помолчал и затем продолжил с таким спокойствием, как будто вытирал пыль с мебели.

— Может, это не идеальный вариант, но, тем не менее, лучший в данных обстоятельствах. Малейшее вмешательство может разрушить все, как карточный домик.

Внезапно мне расхотелось говорить на эту тему. Странно. Наверное, я переутомилась. Отец не раз читал нам нотации на тему перенапряжения, но, может, он был прав. У меня и правда был довольно суматошный день.

— Я позволил себе вольность приготовить гнездо для Эсмеральды, — сказал Доггер, ловко меняя тему, — и обеспечить ей запас подходящей еды.

Он показал на деревянную коробку в углу, где на роскошной соломенной подстилке устроилась Эсмеральда. Я ее даже не заметила.

— Доггер, — сказала я, — ты так мил!

Не знаю, что на меня нашло. Выскользнуло само собой. Я пришла в ужас. Такое могла бы ляпнуть Шейла Фостер, подружка Фели.

— Извини, я не хотела…

И я убежала, оставив Доггера работать в его кислородной атмосфере.

Что творится с моим миром? Все шиворот-навыворот. Букшоу собираются продать. Отец сказал мне, что я Харриет, и примерно то же сказал Джослин Ридли-Смит. Даффи меня обняла. Викарий усомнился во мне. Я узнала, что я, вероятно, дальняя родственница святого. Почти полюбила ненавистную Синтию. Позволила себе разрыдаться перед миссис Мюллет. И теперь я заговорила с Доггером так, будто я кинозвезда, а он простой наемный служащий. Вселенная менялась, и эти изменения мне отнюдь не нравились.

Если бы только можно было вернуться в прошлое на неделю назад, когда мы вращались по нашим безопасным старым, припорошенным пылью орбитам.

И только Фели, казалось, остается единственным оплотом постоянства в этом меняющемся мире, как сказал Шерлок Холмс доктору Ватсону. Несмотря на события последних дней, она сохраняла свою противную сущность.

Может ли быть так, что хорошее прибывает и убывает, как луна, и только зло постоянно?

Если бы я могла найти ответ на этот вопрос, возможно, все остальное бы прояснилось.

В некотором роде мы сейчас столкнулись с одной и той же проблемой: мы с инспектором Хьюиттом и, в меньшей степени, полагаю, Адам Сауэрби с мисс Танти.

Возможно ли, чтобы человек, прошлое которого безупречно, внезапно слетел с катушек и совершил убийство? Или мистер Колликут нашел свою смерть в руках кого-то, кто уже убивал?

Скажем, профессионала?

Его смерть не соответствовала тому, что могло ассоциироваться с деревенским убийством: ревность, злые слова, удар, удушение, отравление, взорвавшийся прикроватный обогреватель.

Нет, он был жестоко убит во внутренностях исторического органа, его тело вытащили из церкви, пронесли по кладбищу, бросили в открытую могилу, проволокли по туннелю и в конце концов оставили в тайной комнате над могилой давно умершего святого.

Совершеннейшая бессмыслица.

Или нет?

Правда, подозреваю я, таится в клочке ткани.

В белых рюшах, которые торчали у горла мистера Колликута из-под противогаза.

Я бросилась на кровать, чтобы дать отдых глазам.

Когда я проснулась, уже стемнело.

Я медленно спустилась по восточной лестнице, потирая глаза после бессонной ночи. Мне снился Букшоу — мрачные сны, в которых повсюду появлялись дыры, словно какие-то чудовища вслепую рыли ходы под домом в земле безустанно и беспрерывно.

Проснувшись, я обнаружила, что уже давно десятый час. Мне придется найти отца и извиниться не только за то, что я пропустила вчерашний ужин, не говоря уже об обеде, но и за сегодняшний завтрак.

Отец, как я говорила, — ярый сторонник посещаемости. Отговорки не принимаются.

Я поплелась по коридору, оттягивая неизбежное столкновение настолько, насколько возможно.

Я остановилась у гостиной и прислушалась. Если отец не здесь, то он в своем кабинете, и я определенно не стану его тревожить.

В некотором роде, я соскочу с крючка.

Приложив ухо к двери, я прислушалась к тихому бормотанию голосов. Хотя я не могла расслышать, о чем говорится, по вибрации панелей я определила, что один из собеседников — Фели.

Я встала на колени и приложила глаз к замочной скважине, но это не помогло: в ней торчал ключ, блокируя мое зрение.