Чтение онлайн

— Да?

Глаз в сумраке слегка расширился. Ага, отлично. Пока я ехала в деревню из Букшоу, я мысленно отрепетировала весь разговор.

Я переступила с ноги на ногу, бросая неловкие взгляды на темный коридор, как будто опасалась, что меня услышат.

— Она… она собирается замуж, видите ли… а кое-какие письма…

Однажды Даффи читала нам французский роман, где весь сюжет строился вокруг писем.

Я задержала дыхание и напряглась, чтобы заставить свое лицо покраснеть, хотя мои усилия наверняка пропали втуне в темноте.

— Мистер Колликут… — начала я объяснять.

— Письма, да? — сказала миссис Баттл. — Ясно. И ты хочешь их вернуть.

Опля!

Я закусила губу и кивнула.

— Сестре.

Я опять кивнула, пытаясь изобразить отчаяние.

— Очень мило, — сказала она. — Очень трогательно. Должно быть, ты ее любишь.

Я смахнула воображаемую слезу и долго вытирала палец о юбку.

Это сработало.

— Не то чтобы от этого был толк, — продолжила она, махнув рукой в сторону темной лестницы. — Полиция там уже хорошенько покопалась.

— О нет! — воскликнула я. — Фели просто умрет.

Произнося эти слова, я почувствовала что-то странное.

Никто ведь просто не умирает.

Например, мистер Колликут встретил свою смерть в руках парочки убийц — теперь я в этом уверена, и его в противогазе протащили (или противогаз надели позже?) по церковному кладбищу к исхоженной могиле Кассандры Коттлстоун, потом по влажному земляному туннелю и затем бросили в склепе давно умершего святого.

Ничего простого в этом нет.

— Перевернули все вверх тормашками, инспектор Хьюитт и его люди. И даже не потрудились навести порядок. Вся комната была в таком состоянии…

— Просто кошмар, — ввернула я.

— Ты читаешь мои мысли, — сказала она. — Просто кошмар.

Я предоставила нам возможность помолчать пару минут, чтобы мы ощутили связь как сестры по несчастью.

— Надеюсь, теперь вам лучше, — заговорила я. — Мисс Танти сказала мне, что вы просто святая, что регулярно отвозите ее к врачу. У вас такое большое сердце, мисс Баттл.

— Да. Раз уж ты так говоришь, то, полагаю, так и есть.

Никто, даже святой Франциск Сальский, [44] последним словом которого было «Смирение», не мог бы отклонить комплимент вроде этого.

— В тот день я маялась мигренью, — продолжила она без всяких поощрений. — Мне ужасно не хотелось ее подводить, но Флорри, моя племянница, предложила отвезти ее, поскольку она должна была приступить к работе только после полудня.

«Нет, Флорри, — сказал ей Криспин, то есть мистер Колликут. — Мне все равно надо поговорить с этой женщиной. Ты заслуживаешь полдня отдыха, а я вернусь задолго до полудня».

— С этой женщиной? — переспросила я. — Он всегда называл мисс Танти «этой женщиной».

Глаза миссис Баттл обежали комнату и сосредоточились на мне.

— Нет, — ответила она, — не всегда.

Я задумалась, не это ли «довольно странное замечание» имел в виду викарий?

— Бог мой, должно быть, это такое беспокойство для вас и Флоренс, ваша машина пропала. Вместе с мистером Колликутом, конечно же.

— Машина никуда не девалась, — сказала она. — Он так и не сел в нее. Во всяком случае, далеко не уехал. Флорри нашла ее припаркованной перед церковью.

— Уфф, — сказала я скучающим голосом.

И вздохнула.

— Письма… — добавила я почти извиняющимся тоном.

Она махнула рукой в сторону лестницы.

— Первая дверь налево, — сказала она. — Наверху.

Я поймала себя на том, что медленно крадусь по лестнице, как будто мне дают очки за тишину, пусть даже четвертая и седьмая ступеньки жутко скрипят. Первая дверь слева оказалась настолько маленькой и располагалась так близко к лестнице, что я чуть не пропустила ее.

Я повернула фарфоровую ручку и вошла в спальню мистера Колликута.

Полагаю, я ожидала увидеть что-то просторное. Меня, привыкшую к спальням Букшоу размером со стадион, это крошечное пространство под скосами крыши шокировало. Такое впечатление, будто несколько футов чердака пришлось превратить в еще одну спальню, а потом никто не позаботился вернуть все в прежний вид. Довольно своеобразная комната.

И что за комната!

Она чуть не лопалась от изобилия органных труб. Словно крысы в «Гамельнском крысолове», они были повсюду: огромные трубы, маленькие трубы, тонкие трубы, толстые трубы, коричневые трубы, черные трубы, серые трубы, желтовато-коричневые трубы, серьезные старые работяги, веселые юные шалуны, отцы, матери, дяди — лабиринт из труб и цилиндров. Подставки с клапанами, будто говяжьи ребра в окне лавки мясника, и на каждом на диске из слоновой кости выгравировано название: труба, гемсхорн, скрипка, флейта, рорфлёте, бурдон и другие. В угол под покатым потолком втиснулась жалкая крошечная кроватка, аккуратно застеленная.

На один внезапный головокружительный миг мне показалось, будто я снова внутри органа Святого Танкреда, в том месте, где убили мистера Колликута.

Деревянная виндлада, поставленная вертикально, служила столом, и на ней лежала неопрятная кипа бумаг. Я забралась на что-то, по-видимому, долженствующее быть диапазоном, и подняла верхний лист, исписанный мелким муравьиным почерком — Даффи назвала бы его «минускулом».

Там говорилось: «Находка органа Ренатуса Харриса [45] 1687 года в Браксхэмпстеде и отчет о его реставрации». Эти слова были дважды подчеркнуты красными чернилами, а под ними было написано: «Криспин Савой Колликут, бакалавр музыкального искусства, член Королевского колледжа органистов».

Под этими словами черной ручкой и другой рукой было приписано одно слово: «Покойный».

Кто мог это сделать?

Черное слово, должно быть, добавилось в последние несколько дней, когда обнаружили тело мистера Колликута.

Если только кто-то не написал его раньше как предостережение.

Видел ли его инспектор Хьюитт? Наверняка. Но если да, почему он не забрал бумагу с собой как улику?

Я быстро пролистала стопку бумаг. Кажется, здесь примерно страниц пятьсот. Да, точно — они пронумерованы. Пятьсот тринадцать листов, каждый из которых исписан микроскопическим почерком мистера Колликута. Должно быть, он работал над этим трудом с тех пор, как был еще школьником в коротких штанишках.

Несмотря на убористый почерк, на полях почти каждой страницы были втиснуты тысячи замечаний и исправлений, и от каждого шла тонкая линия, соединяющая его с тем местом в тексте, к которому оно относилось, «неисправность» заменялась на «расстройство», «устройство» на «приспособление» и тому подобное.

Очень прямолинейно.

Это те самые замечания, которые друг Адама Поул именовал заметками на полях? Вероятно, нет. Заметки на полях — это информация о повседневной жизни, а эти каракули — правки мистером Колликутом собственной рукописи.