Чтение онлайн

Его лицо исказилось гримасой сильной душевной муки..

– Сильное… противодействие, – голос Кайла был глухим, прерывистым и совершенно чужим, будто это говорил не он, а какая-то другая сила. – Это… она. Она пытается… защитить. Увеличьте мощность отсечения.

Кайл, я люблю тебя! – это была моя последняя, отчаянная атака. Вся моя душа, сжатая в один ослепительный всплеск, полетела к нему. Я люблю тебя, и это не болезнь! Это жизнь! Наша жизнь! Не отнимай ее у нас!

В аппарате что-то захрустело. Одна из хрустальных линз дала трещину. Кайл вздрогнул всем телом, как от удара током. Его глаза широко открылись, уставились в потолок, и в них на мгновение вспыхнуло что-то – осознание? Ужас? Жалость? – и тут же погасло, уступив место пустой решимости.

– Игнорировать помехи, – прохрипел он. – Продолжать. Финальная стадия. Передача ядра.

Щупальца аппарата сомкнулись вокруг яркого сияния и начали тянуть, медленно и неумолимо. Я видела, как сияние теряло связь с каркасом энергетического поля. Как оно начинало отделяться, превращаясь в светящуюся, переливающуюся всеми цветами радуги сферу – сгусток всего, что чувствовал доктор Кайл Дормер.

И по мере того как сфера отделялась, его собственное энергетическое поле менялось. Оно не гасло, а постепенно становилось ровным, монохромным, стабильным. Совершенным. И абсолютно пустым. Как чистая, стерильная лаборатория после уборки.

В нем не оставалось ни тепла, ни холода.

Только порядок. Только функция.

Я смотрела, и мое сердце разрывалось. Человек, которого я любила, умирал на моих глазах, отдавая за меня жизнь.

А я не знала, как буду жить дальше, приняв эту жертву.

Сфера, полностью отделенная, повисла в воздухе над грудью Кайла, соединенная с аппаратом лишь тончайшей светящейся нитью. Аппарат гудел, перенаправляя невероятную энергию этого сердца.

– Теперь… реципиент, – слабо, но четко произнес Кайл. – Работаем.

Щупальца аппарата развернулись и неторопливо потянулись ко мне.

Нет, нет, нет… – но я уже не могла даже мысленно сопротивляться. Я была опустошена и полностью разбита. Видела, как частица души Кайла медленно движется вперед, чтобы соединиться со мной навсегда, и едва сдерживала крик отчаяния.

Светящаяся сфера коснулась моей груди и влилась внутрь.

Это было не больно. Всепоглощающая волна тепла, нежности, ярости, грусти, надежды, отчаяния и любви – всего, что составляло доктора Дормера, хлынула в меня. Она заполнила каждую трещинку в моем хрупком поле и залатала все прорехи и разрывы. Она сплела вокруг моей души прочнейшую живую дышащую сеть.

Я почувствовала, как мое внутреннее напряжение и вечный страх медленно и неотвратимо уходят – как будто мне впервые в жизни дали по-настоящему вдохнуть полной грудью.

Я стала цельной. Непроницаемой. Совершенной.

И абсолютно несчастной.

Я смотрела на Кайла. Он лежал на столе, его глаза были закрыты, и все в нем сейчас изменилось. Жизнь ушла, душа улетела, и ничего не осталось.

Я не знала, как могу смотреть на него и не кричать от горя.

– Стабилизация поля полная, – произнесла медсестра, пристально глядя на свои приборы. – Интеграция на уровне 99,8%. Остаточные колебания в пределах нормы. Операция прошла успешно. Доктор Дормер больше не с нами.

Я проснулась от тишины. Внутреннего гула, того вечного фонового шума тревоги, что жил во мне с момента первого приступа в зале суда, больше не было. Я лежала, прислушиваясь к себе, как к незнакомому инструменту, и слышала только ровный глубокий покой.

Пространство внутри было цельным, прочным, как хорошо укрепленная крепость. Ни единой трещины, через которую могла бы просочиться чужая боль. Ни малейшей дрожи в энергетических границах.

Я была исцелена. Совершенно. Полностью.

И от этой мысли по телу разлилась ледяная мертвая пустота.

Я села на кровати. Комната была прежней. Паутина в углу все так же висела, но паук, мой старый товарищ, исчез, словно ушел, почуяв, что здесь больше нечего ловить. Утренний свет, серый и равнодушный, лился из окна.

Я встала и подошла к зеркалу. Отражение было знакомым и чужим одновременно. То же лицо, те же глаза, но в них не было того лихорадочного блеска и вечной настороженности. Они были спокойными и глубокими. Пустыми? Нет, не пустыми. В них стояла тяжесть знания, которое нельзя было ни с кем разделить.

Как я могу жить, когда Кайла больше нет? Как я смею?

Я машинально надела одно из своих платьев – простое, темно-синее – потом вышла из комнаты и пошла по коридору. Медсестры смотрели на меня по-другому – не с опаской или профессиональным интересом, а с почтительным отстранением. Я прошла мимо них, мимо двери кабинета Кайла – она была закрыта, мимо операционной, в которой вчера шла работа – дверь распахнута настежь, внутри старательно намывали полы, готовясь к приему новых пациентов.

Я шла, не видя ничего, кроме узора на кафельном полу.

Свежий воздух ударил в лицо – холодный, влажный, наполненный запахами Лондона: угольная пыль, конский навоз, дым, жизнь, и только тогда я поняла, что покинула больницу и вышла на улицу.

Я сделала глубокий вдох и ничего не почувствовала. Ни всплеска паники, ни гула в ушах, никакого предвестия коллапса – мои легкие просто наполнились воздухом, только и всего.

Можно жить и дышать, только вот Кайла больше нет. Пусть это выглядит, как малодушие, но я не собиралась идти на похороны. Пока я не видела гроба и человека в нем, можно было наивно верить, что Кайл жив – просто уехал куда-то далеко, но обязательно вернется.

Я шла без цели. Ноги сами несли меня по знакомым и незнакомым улицам. Я прошла мимо здания суда Олд-Бейли, где все началось – остановилась и посмотрела на его готические шпили. Ничего, ни страха, ни боли, только холодная, аналитическая мысль: вот место, где я чуть не умерла, и где мой отец одержал свою последнюю для меня победу.

Я дошла до Гайд-парка и села на первую же свободную скамейку с видом на Серпентин. Вокруг прогуливались няни с колясками, важно вышагивали джентльмены, смеялись влюбленные парочки. Мир жил своей обычной, шумной и яркой жизнью. Жизнью, которая теперь была для меня открыта. Я могла ходить куда угодно, чувствовать что угодно.