Чтение онлайн

Ее мутило, потому что это не могло быть правдой. Потому что человек, которого она знала, ни за что не стал бы никого пытать. Никого бы не убил. Этот человек вообще никому никогда не делал больно, а тот, кто оклеил гараж звукоизоляцией и теперь выжидающе смотрит на нее, разметив лицо кровавой полосой, будто неудачным гримом — это какой-то другой, незнакомый ей мужчина.

— Иди в милицию. Скажи, это я во всем виноват, я подтвержу. Это будет правильно. Я… одобрю, если пойдешь.

Она поджала губы. Ей нечего было ответить.

В милицию? Да, это будет правильно.

Она не сводила глаз с прозрачного лепестка ногтя. Рядом лежал поникший белый георгин.

Она улыбнулась. Взяла цветок и приложила ко лбу.

— Мне идет, а? Помяну тебя в своих молитвах.

— Не надо.

— Она все равно узнает. Все узнают. Я тогда наконец-то стану свободна.

— Ты и сейчас свободна. Иди. Говори что хочешь и кому хочешь, а я уже не могу сопротивляться. Да я и не хочу. Всю жизнь сопротивлялся, боялся этого, таблетки пил. И чем все кончилось?

— Но ты продолжаешь брать таблетки. А в газетах не пишут про наркотики. Зачем тебе такая шумоизоляция, если они все равно не кричат?

— Кричат, — тихо сказал он, а потом поднял руки и прижал ладони к вискам. — Кричат, а потом продолжают кричать здесь.

Она слышала. Она ни разу не слышала этих криков наяву, но здесь, в темноте, наполняющей голову, темноте, зажатой висками, зажатой ладонями — там крики не стихали. И, наверное, не стихнут уже никогда.

— Я ему расскажу. Все расскажу, всю правду. Только знаешь что? Это не пьеска в четыре руки. Это просто куча дерьма, которую мы вдвоем жрем.

— Кто-то на тебя плохо влияет.

— И нихрена это дерьмо на троих не делится, — упрямо продолжала она. — Каждый из нас по ведру набирает и каждый день из этого бездонного ведра жрет. Кому-то рассказываешь — вручаешь и ему такое. И он его будет таскать. Ну ничего, мы справимся.

— Не нужно. Не говори ему ничего, ты только все усложнишь.

— Ну конечно. Пытать девушку — это одно, а взрослый мужчина — это совсем другое дело?! Боишься, что он тебя убьет?!

— Ты ведь знаешь, что дело не в этом. И если кто-то узнает правду — он должен узнать от тебя. Иначе я умру, а ты останешься. И тогда ты поймешь кое-что важное про ведра, но будет поздно.

— Я не понимаю, как мы к этому пришли.

Она вырвала цветок из спутанных белых волос и швырнула на мокрый пол. Она хотела надеть венок. Хотела, чтобы ее отвели на мост, хотела улыбнуться ночному небу и раскинуть руки, попытавшись его обнять. Хотела, чтобы у нее это получилось.

Она была уверена, что однажды все сложится именно так.

…

У Лема заплыл левый глаз. Отек никак не спадал, и когда Лем спускался в больничное фойе, на Яну словно смотрело два разных человека.

— Скоро тебя выпишут? — Говорят, что скоро, — отвечал он каждый раз.

И каждый раз его не выписывали. Яна привозила ему сигареты и черничные эклеры из пекарни у больницы. Гладила его холодные руки, заглядывала ему в глаза, и никак не могла отделаться от чувства вины.

За то что он пострадал, защищая ее прокат. За то, что она действительно ненавидела его.

— Почему тебя не выписывают? Может, ты не хочешь поправляться?

— У тебя любимый фильм — «Горькая луна», — усмехался он. — Я очень хочу, поправиться, Яна. Я видел у тебя в шкафу то красное лаковое платье.

Яна хохотала, запрокинув голову и чувствуя, как слезы ползут по вискам. В эти моменты она любила его — только любила.

— Яна, мы должны во всем признаться.

— В чем признаться? В чем мы с тобой можем признаться?

— Мне казалось, что я умираю. Мы должны признаться. Я видел… видел, и я не хочу!..

— Нам не в чем признаваться. Мы ни в чем не виноваты. Разве это наша вина, что летними ночами над городом такие низкие фиолетовые облака?..

Она ненавидела — но все равно врала, потому что больше не имела права не врать. Сама на это пошла. Сама это выбрала, и теперь не видела другого выхода.

Это произошло одновременно — Лема выписали из больницы, и те трое, что пытались ограбить ее прокат, пришли с повинной в то самое отделение милиции, где допрашивали Яну. Она поехала на опознание, и это не доставило ей никакого удовольствия. Только одному из них уже исполнилось восемнадцать. Он все время поджимал губы, но Яна разглядела, что нескольких зубов у него не хватает. У второго мальчишки лицо было изуродовано штопором, а у третьего под глазом расплывался синяк. Они все твердили, что не знали, что на них нашло, увидели статью в газете и дальше как в тумане. Еще что какой-то Кузя — крыса и стукач, и что его обязательно порежут. Это, конечно, им на пользу не пошло.

Яна смотрела на них и чувствовала, как ненависть рассеивается. Как вместо нее приходит осознание.

Она опять сделала глупость.

К больнице она вызвала такси. Лем вышел, щурясь на солнечный свет, отраженный от снега. Яна помогла ему сесть в машину, но он не позволил ей ехать с ним. Ну конечно. Вдруг она узнает, где он живет, это ведь такая великая тайна.

Раньше она разозлилась бы, но сейчас просто отошла, чтобы ее не забрызгало подтаявшим снегом и проводила взглядом уезжающую машину.

Ничего. У нее есть много времени все исправить. Весна еще не скоро.

…

Через три дня Лем встретил ее у проката. Они пошли к ней домой, задернули занавески и заперли двери.

— Пока ты ходил непонятно где, случился конец света, — объявила Яна, накидывая на крючок новую цепочку. — Осталась только эта квартира, а мира вокруг нет. У меня есть консервы и алкоголь, а еще я принесла домой видеомагнитофон и кассеты. Пока мы здесь, с нами ничего плохого не случится.

— Главное, чтобы электричество вместе с миром не исчезло, — улыбнулся Лем.

У него были мутные глаза. Он по-другому зачесывал волосы, чтобы скрыть проплешину на месте удара.

— Хочешь… хочешь я тебя подстригу? — неуверенно предложила Яна.

— Уволь, — поморщился он.

Она скептически разглядывала его потерявшую форму прическу, осунувшееся лицо и синяки под глазами, и ее наконец осенило. Никогда еще Яна так отчетливо не понимала, как исправить причиненное зло.

— Давай забреем тебе ирокез! — предложила она. Лем бросил тоскливый взгляд на запертую дверь.