Чтение онлайн

Никто не хотел забирать ее грядущие несчастья и совершенные ею грехи. Наверное, это была слишком тяжелая монета.

…

Праздник Яна запомнила плохо. По дороге домой она смогла себя уговорить, что обряд сработал, и что ей уже гораздо легче, а дальше будет только лучше. В честь этого она оставила дверь открытой, переоделась в свое лучшее платье, состоящее из кружевного корсажа, мятого кринолина и обрывков серого фатина, и начала пить.

Помнила, что ей было хорошо, и всем было хорошо. Приходили соседи — Володя что-то нудно им объяснял, Яна орала «Да вы знаете, кто мой отец?!», а Лена что-то успокаивающе мурлыкала и пыталась всучить разъяренному мужику кусок холодца. Инна, сидевшая у магнитолы, делала музыку все громче, а потом они просто заперли дверь.

Помнила, что лежала на полу, Алиса стояла над ней на табуретке и лила ледяное шампанское ей в открытый рот, но попадала на лицо.

Помнила, как они с Лемом очень долго и очень осторожно снимали со стола тарелки, благоговейно перешептываясь, потому что Яна сказала, что они возникли из портала у нее в серванте. Лем был совсем пьяный, у него косил левый глаз, и, кажется, он был готов поверить в любую ересь. Как только они поставили последнюю тарелку на ковер, Яна попыталась изобразить ей земной поклон, упала, ударилась головой, долго смеялась, а потом они с Лемом залезли на стол под протестующий окрик Володи, и, обнявшись плясали под You Spin Me Right Round, почему-то Мэнсона, и Володя пытался их снять, но не успел, потому что они упали вместе со столом. Яна лежала на полу, раскинув руки и орала в потолок «watch out, here I come», дурея от восторга, Лем смеялся, закрыв лицо руками, а Лена очень серьезно обещала Володе, что сейчас всех успокоит. Включила Prodigy и выкрутила энкодер.

Еще Яна помнила, как била по струнам, вообще не понимая, зачем это делает, и выла, что все пташки-канарейки так жалобно поют, а потом она моргнула и обнаружила, что она уже не воет, а орет на гриф что лучше обвенчаться и друг друга любить. И остальные тоже орут, а соседи в такт стучат по батарее.

Потом Алиса отобрала у нее гитару, и у Яны мелькнула надежда, что у нее есть слова, чтобы успокоить эту музыкально-экзистенциальную пьяную истерику. Но Алиса явно была ей не подруга и вообще плохой человек, потому что завела «Я пытался уйти от любви», и к комнате с белым потолком Яна уже рыдала в свитер Володи, а Володя обнимал ее сильной, горячей рукой, второй рукой вытирал лицо и все они ломали стекло, как шоколад и очень, очень хотели! Быть!

С тобой.

Помнила, как Алиса стояла у стены.

— Их тела на той стороне реки, а тени бродят здесь. А наши тела здесь, а тени — та-а-ам, — она ткнула пальцем в потолок. — На том берегу. И нам надо просто нырнуть в свою тень, как рыба ныряет в воду…

Она шлепнула по стене огромным копченым карпом, которого сама же и притащила. Прижала к обоям и медленно повела вдоль цветочной вязи узора.

— Дура, рыба! Обои! — взвизгнула Яна.

— А тут птичка в цветах сидит, — хихикнула Алиса. — Буль-буль, карасик…

— Лена, принеси ведро, тряпку и монтировку, — нежно попросила Яна, не отрывая взгляда от плывущего по ее стене копченого карпа.

— Не давай ей монтировку! — взвился Лем. — Если кто увидит ее с монтировкой — в башку ей стреляйте, а лучше мне!

— Все мы бражники здесь и блудницы. Как невесело вместе нам, — грустно сказала Яна, обхватив себя руками. — По стенам цветы и птицы томятся по облакам…

— Зачем ты такая злая, Яна, — вздохнула она, роняя карпа на диван. — Я ей про тени, а она мне про обои.

Помнила Яна, как посылала Алису к соседям, обменивать холодец на водку.

— Я пойду, я милая и маленькая, мне обязательно дадут водки, — заявила Инна, возникая откуда-то из темноты за сервантом.

— Я расскажу, что тебе дадут! — возмутилась Яна, поймав ее за подол. — Какая тебе водка, ты же маленькая, и вообще пить вредно! Хочешь быть как я?!

— Ты такая не потому, что пьешь, а потому что в дурках больше электричеством не лечат, а больше тебе нихрена не поможет! — крикнула ей Инна.

— Лем! Лем, мне чужие дети хамят в моем же доме! Сделай что-нибудь, что ты ржешь! — горестно воскликнула Яна.

Лем, серьезно кивнув, попытался целиком засунуть ей в рот нечищеный мандарин.

Дальше воспоминания похожи на вспышки фотоаппарата в темноте.

Вспышка: она сидит на спинке дивана, бьет в бубен и бормочет что-то про тени, которые скоро придут.

Вспышка: она лежит в ванне, глотает ледяную воду, которую сама себе льет из душа на лицо, а рядом стоит Лена с ее кринолином, и что-то в ужасе лепечет про шторы. Пахнет гарью.

Вспышка: Лем сидит на кухонном столе, обмотанный обрывком алой обгоревшей шторы, Яна с восторгом смотрит на него, а он, даже попадая по струнам и иногда в ноты, поет что они с нею станут вместе как Сид и Нэнси и до пенсии не доживут. Яна плачет и очень его любит, Алиса где-то в темноте коридора с восторгом шепчет: «Боже, какая ду-у-ура». Инна всхлипывает и говорит, что когда-нибудь у нее тоже будет такая любовь.

Вспышка: она, свесившись с балкона, смотрит вниз, на снег, утопленный в темноте, и ей кажется, что это река, покрытая белыми цветами. Река, а уже на ее дне снег. И она кричит, пытаясь пробиться через темноту, цветы и воду, туда, к снегу, потому что тогда Яр ее услышит.

Яр должен услышать. Если Яр к ней не вернется — она ему не поможет.

— Я ее приведу, слышишь! Приведу ее к тебе, только вернись!

Вспышка: они сидят на полу, почти в тишине. Володя тихонько перебирает еще не порванные струны гитары, и их ему хватает. «Со мной моя нежность — да что с нею делать?..» — почти молчание. Яна пьет чай, крепкий и сладкий, из большой красной чашки в белый горошек. Вета положила голову ей на колени. У нее мокрые волосы, но в них не путаются искусственные белые цветы.

— Прости меня.

— Разве ты в чем-то виновата?

— Да…

— Ты сама сказала — когда нас звали, шла та, которая была ближе к двери. Просто на этот раз я оказалась ближе.

«Ведь были же крылья, да надломили» как-то само собой превратилось в «Где твои крылья, которые нравились мне».

Вспышка, а за вспышкой темнота.

…

Яна проснулась в голубой утренней мути и горько об этом пожалела. Пожалела о каждом глотке шампанского, о нечищеном мандарине, о жестокости иллюзии, что она умеет петь, и что можно проораться, валяясь пьяной на ледяном полу, и тогда все проблемы как-то решатся.

Проблем стало только больше.

У нее получилось сползти с дивана и встать на четвереньки — это было лучшее, что она сделала за последний месяц. Лем что-то недовольно пробормотал и попытался удержать ее, но только скользнул теплыми безвольными пальцами по ее плечу. И не проснулся.

Платье валялось у дивана, ощерившись косточками корсажа и остовом кринолина. На ней была черная мужская футболка и разные носки. Яна решала, что потом вспомнит, как о ней трогательно позаботились, и может даже прослезится, а сейчас будет всех ненавидеть просто потому что у нее болит голова.