Чтение онлайн

«Задержись до весны — Северное сияние закончится и наступит сумеречная ночь», — говорил ему сосед по общежитию, который сказал звать его Иваном.

У Ивана было круглое обветренное лицо и раскосые глаза, черные, как небо, в которое падало солнце. У Ивана не было фамилии, зато было настоящее имя, которое он Яру назвать отказался, потому что тот его украдет или разболтает, и тогда его украдут духи.

Всех первенцев в его семье звали Иванами. Когда умер его старший брат, Иван забрал его имя. Как его звали до этого — не сказал, потому что тот человек умер, а имена мертвых вовсе никому не нужно сообщать.

— В городе, откуда я приехал, какой-то урод девчонок убивает, — раздраженно сказал Яр, в очередной раз выслушав лекцию про имена. — И никто их потом по имени не зовет, все Офелиями да Офелиями.

— И хорошо делают. Хочешь, чтобы над твоей девчонкой еще и после смерти измывались?

— Кто сказал про мою девчонку?

— Рожа твоя сказала. Она у тебя вообще много говорит, чего ты говорить не хочешь.

Ваней его звать было нельзя, потому что это другое имя, а когда у человека слишком много имен, духи могут заподозрить что их обманывают и начать искать настоящее. Сколько ему лет он тоже отказался сказать, но Яр был уверен, что больше сорока, но меньше шестидесяти — этого ему было достаточно.

Еще у Ивана был варган, а когда Яр сказал, что у его подруги есть бубен, и она умеет камлать, Иван понимающе покивал и сказал, что его подруга дура и скоро умрет.

Иван был странным человеком, но Яру нравился. Почти все работники порта были такими же вахтовиками, как Яр. Люди приезжали мерзнуть в темноте, водить грузовики, работать на буровых и в порту, полном спящих кораблей, чтобы скоро уехать и тратить деньги там, где они стоят гораздо больше, а солнце светит гораздо ярче. Но Иван жил здесь. В общежитии. И говорил, что всегда здесь жил, хотя, конечно, врал — общежитие было совсем свежим, одно крыло даже стояло недостроенным.

Про Ивана говорили, что он жил здесь и до общежития. Что общежитие просто построили вокруг него, а другие говорили, что раньше никакого Ивана не было, а потом кто-то закопал под порогом оленью башку, и он появился.

У него почти не осталось своих зубов, и он говорил, что Север часто забирает у людей зубы, потому что на самом деле они людям не так уж и нужны. На его губах и кончике носа белели тонкие шрамы, и Яр был уверен, что Иван все-таки врет, и зубы ему попросту выбили. Пока не увидел, как Иван ест рыбу, упирая замороженный кусок в подбородок и водя по нему коротким ножом, будто смычком. Он ел сырую стружку, и говорил, что портить рыбу и мясо кипятком нужно только если на улице нестерпимо холодно. Правда, это не мешало ему каждый вечер заказывать в столовой тройную порцию солянки.

Яру нравилась работа. Нравился холод, нравилась темнота, нравился Иван, который предпочитал молчать или гудеть своим варганом. Можно было пить усталость, темноту, музыку и холод, и ни о чем не думать. Все было хорошо, пока, засыпая, Яр не услышал, как Иван, сидя у затянутого морозным узором окна, наигрывает «Луну над Алабамой». Это был самый неожиданный кавер из всех, что он когда-либо слышал.

Он открыл глаза. Комната была почти пустой — две узкие койки, две тумбочки, два приставных стола и пара шкафов. Иван сидел на полу, скрестив ноги, и самозабвенно дергал медный язычок, почти зажатый изрезанными губами.

— Проснулся? — спросил его Иван.

— Да не спал вроде.

— Э, — усмехнулся он. — Проснулся — подпевай.

Яр пожал плечами — еще чего. И перевернулся на другой бок.

Но сон обратно не шел. Обычно ему совсем не мешал варган, а теперь Яру казалось, что Иван дергает не медный язычок, а его, Яра, сломанный палец.

— Чего начал-то, — не выдержал он, жмурясь, чтобы удержать под веками остатки сна. — Спать давай, подъем через шесть часов.

— Ты мне спать не даешь с тех пор, как сюда заселился, — безмятежно сообщил Иван, опуская варган. — А теперь вот я музыку нашел.

— Храплю что ли? — усмехнулся Яр. — Джим Моррисон давно эту музыку нашел.

— Эту музыку человек нашел в словах своего друга, — флегматично ответил Иван. — Оба потом был пожар и оба бежали, но один захотел вернуться, а другой нет. Там, где остался тот, кто захотел, стали петь эту песню, а теперь она пришла ко мне.

— Охренеть теперь, — проворчал Яр. Встал, оделся и ушел курить.

А когда вернулся, Иван не изменил позы. И мелодии тоже.

— Слушай, я уеду скоро, — попытался торговаться он.

— Вали, — кивнул Иван, прервав мелодию лишь на это короткое слово.

Яр послушал Луну еще четыре раза, и вдруг понял, что больше не слышит мелодии, потому что спит. Потому что он спит, и ему снится Рада. Он хотел бы, чтобы ему приснился какой-то волшебный сон, потому что зачем еще человеку, который появился из оленьей башки под порогом и теперь боится, что у него украдут имя, играть на варгане музыку Курта Вайля — точно ведь, это была его мелодия? Сон должен быть волшебным. Сон должен быть путаным, сюрреалистичным и обязательно что-то значить. Но Рада просто сидела на краю его койки и гладила подушку в миллиметре от его виска. А он не мог пошевелиться и почувствовать ее прикосновение.

Чувствовал только запах духов. Кипящего вишневого сиропа.

…

— Ты будешь любить меня, когда умрешь?

— Хотела бы, — мечтательно вздохнула Яна.

Она все еще не верила, что у них получится. Не верила, что Лем так легко согласился — это было хорошо, но все же немного обидно.

Лем сидел на полу, привалившись к ножке ее стола, и поливал лаком для волос ветку чайных роз. Она медленно заполняла кремово-белую страницу ежедневника узором бессмысленной каллиграфической вязи.

— Ну вот например… любит розовое, — она почесала нос.

— Не пойдет.

— Ну она же девочка.

— Ты как себе это представляешь-то вообще?!

Лем тяжело вздохнул и обмотал стебель розы вокруг гитарной струны.

— Вообще без шансов, да? Хорошо, вот: любит твид и клетку, ходит везде с отцовским кожаным портфелем, а в портфеле у нее…

— Хер резиновый и дохлая зверушка вместо брелка, — подсказал Лем.

— Да пошел ты в жопу. Давай сам тогда.

— Зеленый бушлат, кассетный плеер, «The Doors», пацифик на толстой цепочке.

— Блондинка?

— Конечно. Потом спасибо скажешь.

Яна нервно хихикнула. Ей почти было страшно. Она почти чувствовала, как под пальцами согреваются перила моста, как за спиной уютно плещет вода, а над головой смыкается черное небо.

Придет вода, теплая и теперь безбрежная. Обнимет за плечи, обнимет разгоряченную голову, напоит мертвые цветы и распутает волосы.

Осторожно вымоет кровь из перерезанного горла — заберет последние удары замирающего сердца, сотрет с лица застывшие слезы.