Чтение онлайн

Будем идентифицировать самосознание (Оно) с индуистским личностным атманом, он же – джива, он же – пуруша (который в Аюрведе подразумевает комплекс психических особенностей индивида). В свою очередь атман (душа) лингвистически созвучен Атману (санскр. «самость, дух», высшее «Я»), который по смыслу индуистских текстов есть Дух космогонического Брахмана (санскр. от , brh, «расти, нарастать» и , man, «отражать, мыслить»). Впоследствии тождество Атмана и Брахмана стало принципиальным в Веданте. В учении Гаутамы душа, представленная потоком дхарм, как законченная сущность отвергается, поскольку находится в состоянии бесконечного становления. Ближе всего к этому статусу оказывается анитья (санскр. , anitya), составляющая наряду с дукхой и анатманом три признака существования. Анитья в буддизме проявляется как процесс роста и старения личности (и продолжается в череде ее перерождений).

Т.о. в нашей терминологии анитья есть поток самосознания. Тождество Атмана и Брахмана становится для нас вопросом простой синонимии, но анитья (душа) больше не является уменьшенной копией большого Атмана (а вместе с ним и Брахмана). Примем по определению, что Брахман (Атман) есть Сознание (нуминозное Я), а анитья – это самосознание (индивидуальное Оно). Его дхармы есть ничто иное как феномены этого самосознания – акты восприятия и мышления, для которых в современной психологии и философии накопилось множество имен: акт, перцепция, интенция, гештальт, паттерн и т.д.

«Если я могу закрыть глаза и дать им немного отдохнуть, то я не в состоянии отрешиться от того, что я нахожусь в своем теле или что я тот же человек, которым был десять секунд или десять лет назад. Мне никуда от этого не деться, т.е. механизм самовосприятия функционирует непрерывно», – комментирует нейробиолог У. Сили. Иначе говоря, естественное состояние самосознания есть состояние непрерывного возврата к себе, т.е. состояние змеи-абракадабры, а нирвана как остановка потока самосознания – это растворение Оно в Я, аннигиляция анитьи в Брахмане. Змея должна перестать есть себя. Познание самого себя – процесс потенциально бесконечный. Именно таков смысл колеса бытия - сансары, которую будда (самосознание) разрывает нирваной, безвозвратно исчезая при этом в панпсихическом Сознании.

Древние египтяне часто рисовали над змеей-абракадаброй Всевидящее Око, которое зрит на мир изнутри нас. Это око видит все, но оно не видит себя. Потому что оно и есть нуминозное Я. Об этом едином Я так говорится в Катха-Упанишаде (1 ,2, 7-12-18): «Это Я, о котором не удается даже услышать многим, которое многие не понимают, даже слушая, – объясняющий удивителен и принимающий удивителен, удивителен тот, кто знает, по наставлению сведущего… Разумный человек оставляет веселье и скорбь, развивая сосредоточение ума на Я, медитируя тем самым на древнее Божество – непостижимое, недоступное, расположенное в разуме и находящееся посреди страдания… Всеведущее Я не рождается и не умирает. Оно не возникло из чего-то, ничто не возникало из Него. Оно нерожденное, вечное, неразрушимое, древнее. Оно не повреждено, даже когда убито тело. Если убивающий думает о Нем словами убийства, и если убиваемый думает о Нем, как об убиваемом, оба они не знают. Оно не убивает и не убиваемо. Я, которое тоньше тонкого и больше великого, помещено в сердце каждого живого создания. Не имеющий желаний человек, благодаря безмятежности органов, видит эту славу Я, и свободен от скорби».

Всевидящее Око есть очи Творца. Разве библейский бог создает мир руками, будто жалкий ремесленник? Он создает его взглядом своего Ума. «И увидел Бог, что это хорошо», - сказано в книге Бытия. Увидеть мир – значит создать его как физический Замысел. Но затем, когда мир уже сотворен в очах Творца, нуминозное Я хочет увидеть себя в этом мире. Ведь воссесть на престол в этой нейролингвистической реальности, сотворенной Словом (Логосом), – значит увидеть самого себя на этом престоле. Это – акт самоутверждения всякого царя. Однако, обратившись на себя, Око перестает быть Сознанием и становится самосознанием – одним из нас, той самой змеей, кусающей свой хвост. В этой эзотерике заключена совершенно прозрачная логика.

Комментарий мы найдем в теории множеств, созданной Г. Кантором. В этой базовой для всей математики теории никакое множество не может быть элементом самого себя. Это условие основано на нашем всеобщем убеждении, озвученном еще в древности: целое не может быть частью самого себя. Иначе говоря, всякая вещь необходимо равна себе самой: А = А. И невозможно такое, чтобы какая-либо вещь была меньше себя6 А < А. В противном случае однозначность мира полностью разрушается и становится невозможным утверждать что-то определенное об этом мире в рамках нашей логики. Ведь если целое может быть частью себя, то как часть оно опять должно быть частью себя. И тогда речь уже идет о бесконечной последовательности вложений вещи в самую себя, у которой нет ни начала, ни конца:

…< A < A < A < …

Подобное можно увидеть на коробке с кукурузными хлопьями, где изображен мальчик, держащих в руках эту самую коробку. Понятно, что на той коробке опять должна поместиться меньшая коробка, а в ней – еще меньшая и т.д. Но в реальности такого не бывает. Таким образом, формальное правило, согласно которому никакое множество не может принадлежать самому себе, является фундаментальным условием для нашего мышления и тождественному ему мира. Это – важно, ибо речь идет не только о каком-то абстрактном изыске, но и о принципах нашего разума. Именно поэтому таким значительным оказывается то, что в теории множеств Кантора вскоре был обнаружен очевидный парадокс. Поскольку математика , как и библейский мир, творится словом, а множество – это лингвистический объект, который полностью задается неким формальным свойством, то его можно определить любым мысленным предикатом (быть числом, быть функцией, быть человеком, быть мальчиком, купающим красного коня и т.п.).

Итак, пусть М есть по определению множество всех множеств, которые не являются элементами самих себя. То есть М – это собрание всех «правильных» множеств. Является ли оно само правильным? Если М – правильное множество, но оно не должно быть элементом самого себя. Но тогда оно является элементом М по его определению, т.е. принадлежит себе. Это – несообразно. Следовательно, М не может быть правильным множеством, а значит не может входить в собрание М, т.е. быть элементом самого себя, но тогда оно есть правильное множество. Опять несообразность.

Легко видеть, что этот парадокс замыкается на себя точно так же как змея-абракадабра. Б. Рассел переложил его в популярную версию. Пусть имеется цирюльник, который может брить тех и только тех людей, которые не бреются сами. Может ли этот цирюльник брить самого себя? Если – да, но он не должен это делать. Если – нет, то его статус позволяет ему брить себя. В этом и заключается парадокс нашего языка, которым мы осмысляем, воспринимаем, видим этот Мир-Логос (антропную Вселенную).

Мы все находимся в состоянии этого цирюльника. Мы воспринимаем других людей как посторонних, а затем мы обращаемся на себя и видим еще одного постороннего. Только благодаря этому мы оказываемся способны к нравственной и вообще рациональной оценке собственных поступков. Если бы мы не находились в состоянии непрерывного осознавания себя, мы вообще ничего про себя не знали бы. Очевидно, червь, самосознание которого достигло лишь каких-то зачаточных форм, не способен к достаточному самоотчуждению, чтобы дать себе моральную самооценку. У червя не бывает неврозов и мук совести. А рационализм ему заменяют инстинкты и рефлексы, которые в нас подавляются развитым самосознанием. Червь не знает себя. Будь он при этом хищником, то он мог бы начать есть себя, не делая различия между собой и окружающей средой. Явления такого самоедства нам известны из мира насекомых, когда, например, саранча, движимая инстинктом голода, рефлекторно отгрызает собственные лапы. Все это значит, что не только наша способность к нравственной самооценке, но и наша способность заботиться о себе, уберегая от всех опасностей и совершенствуя свое бытие, полностью заключена в нашем самосознании. Мы – множества, которые не принадлежат самим себе. Кому же мы принадлежим?

Вернемся к парадоксу Рассела и заменим в нем цирюльника на наблюдателя. Пусть имеется наблюдатель, который видит всех, кто не видит самого себя. Тогда он видит всех слепых. Но он не должен видеть самого себя. При этом он не может быть слепым, ибо тогда он вообще ничего не видел бы. Парадокс решается потрясающим образом. В мире, где все слепы, этот Великий Зрячий должен быть невидимкой. А теперь допустим, что все слепые прозрели и стали такими, как мы. Тут-то и начинается древнейшая мистика зеркал. Мы смотрим в зеркало и видим самих себя. Это – абракадабра. Одно-в-одном. Вещь-в-себе. Змея, кусающая свой хвост. Но в зеркале мы видим не нуминозное Я. Мы видим Оно, одно из многих существ, которые окружают нас повсюду. Великий Зрячий остался невидимкой. А перед нами предстает лишь ущербный образ души – осколка Духа. Наше зеркало лжет нам. Лгут все зеркала! Они не показывают нам Я, они показывают нам постороннего. По утрам мы причесываем это Оно, бреем его или наносим макияж. Истинное Я не способно брить себя. Истинное Я не может увидеть себя.

Истинное Я не знает себя. Удивительно то, что даже философы и психологи, профессионально занимающиеся тем, что они называют «сознанием» или «душой», не обнаружили этот логический факт, который озвучивался еще в древних текстах. Эту догадку можно, например, найти в Брихадараньяка-упанишаде (4.5.15), где говорится о процессе, который в наших терминах можно назвать аннигиляцией самосознания в Сознании: «Но когда все для него (самосознания) стало Атманом (Сознанием), то как и кого сможет он видеть, то как и кого сможет он обонять, то как и кого сможет он вкушать, то как и кому сможет он говорить, то как и кого сможет он слышать, то как и о ком сможет он мыслить, то как и кого сможет он касаться, то как и кого сможет он познавать? Как сможет он познать того, благодаря кому он познает все это? Он, этот Атман (Я) есть „Не это и не то“. Он непостижим, ибо не постигается, неразрушим, ибо не разрушается, не прикрепляем, ибо не прикрепляется, не связан, не колеблется, не терпит зла».