Чтение онлайн

С этого и начинается та юношеская шизофрения, которую психиатры иногда называют «метафизической интоксикацией». В подобном состоянии человек часто обращается к религии, и это его обращение может иметь несомненный психотерапевтический эффект. На короткое время такой человек получает отдохновение от «земной гордыни», т.е. от собственных солипсических амбиций, поскольку нашел большего бога, чем он сам. Это не отменяет того, что он может по-прежнему считать себя величайшим человеком (Цезарем, Христом, Наполеоном, Властелином колец, Терминатором и т.д.), но такому величайшему человеку позволительно иметь над собою еще более великого Творца. Без религии этому человеку остается только шизофрения. Но считать религию психотерапевтическим благом – это грубейшее заблуждение и глупость, поскольку в действительности эта религия ни от чего не лечит. Неизбежное проявление человеческой сути заключается в том, что очень быстро этот бог подвергается полной приватизации. В этом боге всех религий человек вовсе не обретает истинное и бесчеловечное Я. Он не находит в нем свободу от себя (хотя, возможно, это спасает его от шизофрении). Он находит в нем только самого себя. Бог всегда его понимает. Бог оказывается самым тонким и благодарным слушателем. На психологическом уровне религия отличается от шизофрении только тем, что шизофреник «честнее» верующего. Он полностью отдается своему чувству, не оглядываясь на мир. Он и его бог сливаются воедино крепче, чем Святая троица. Оставьте их в покое, они оба безумны.

Но если это не происходит, то только потому, что человек продолжает дорожить миром. Бог – это бог, но и сам не будь плох. В Синдроме брамы вера в бога и воля к власти имеют один и тот же источник – солипсизм, – и поэтому прекрасно сочетаются. Служение богу и сакральная карьера оказываются в одном векторе религиозных устремлений человека. Кто больше всех славил Единого, тот сам должен быть прославлен в мире. А верховный жрец – это тот, кто ближе всех к этому человеческому богу. Но разве это не странно? Зачем пророку честь, а праведнику – слава? И какое отношение имеет чиновничья иерархия жрецов к самому интимному из всего, что может быть на свете? Зачем человеку та или иная тоталитарная организация, будь то священная церковь, священное государство, священная партия или секта? Ответ все тот же: Один – за всех, и все – за Одного! Только теперь этот шизофренический принцип сублимируется в девиз коллективизма, за которым стоит мощная воля к власти. Самыми яростными сторонниками сплоченного единства оказываются именно те, кто хочет возглавить это единство. Единогласие – это когда говорю только я, а вы все – слушаете и не возражаете. Один – за всех!

Именно поэтому шизофреник честнее верующего. На острове Цирцеи ему уже не нужен мир. Он готов превратиться в животное. Но вот Одиссей сбежал с остра Эа. Разве этого не достаточно, чтобы увенчать его лаврами героя и победителя? Возьми теперь свой посох и суму и отправляйся познавать мир дальше, в его хлад и глад. Но что же делает Одиссей после этого? Он начинает битву за власть. В наряде бродяги он является ко двору родной Итаки. Но Итака – это уже не Эа. Здесь есть политика, экономика, борьба за существование и все прелести совместного проживания брам. Одиссей начинает войну с этими коварными самозванцами за царское место под солнцем. Он убежден, что это место принадлежит ему по праву, но все брамы убеждены, что заслуживают свое царское место в этом мире. Это и есть воля к власти. Это и есть человеческая история. Война всех против всех. И победный девиз, в котором я Один – за всех, а все – за меня Одного.

Сторонник интерперсонального анализа Г. Салливан писал: «Как мне кажется, сфера изучения психиатрии как науки во многом пересекается с областью, исследуемой социальной психологией, поскольку в качестве предмета теоретической психиатрии следует рассматривать интерперсональные взаимоотношения, что в конечном итоге требует привлечения концептуальной структуры, известной нам как теория поля. С этой точки зрения личность - это гипотетическая структура». Именно так! Та личность, которую мы практически имеем, неизбежно находится и формируется в обществе, где обретает социальные нормы, культурные ценности и все свои психологические травмы, начиная с младенческих, храня в себе Синдром брамы. Можно сказать, что этот синдром разрывает самосознание между Итакой и Эа, между статусом воинственного царя и состоянием безмятежной свиньи.

А вот история еще одного царя – Ирода Великого. Этот царь за время своего правления Израилем сумел вызвать огромную ненависть к себе народа. По свидетельству Иосифа Флавия, незадолго перед своим концом Ирод приказал арестовать и собрать вместе сыновей многих знатных семей страны. Он завещал: «Я знаю, что иудеи будут праздновать мою смерть, как юбилейное торжество; однако мне могут устроить и траур, и блестящую погребальную процессию, если только вы пожелаете исполнить мою волю. Как только я умру, тогда вы оцепите солдатами тех заточенных и прикажите как можно скорее изрубить их, дабы вся Иудея и каждая фамилия, против своей воли, плакала бы над моей смертью» (возможно, именно эта история благодаря евангелисту Луке преобразовалась в притчу об «избиении младенцев»). Что подвигло Ирода на такой приказ? В рамках интерперсонального анализа это ставит нас перед вопросом: каково человеку сознавать, что его смерть, которая является самым значительным и ужасным в его жизни событием, станет для других радостным известием? Какими бы запасами цинизма не обладало такое самосознание, оно несомненно должно переживать в связи с этим знанием невротическое состояние.

Без сомнений, царь Ирод находил для себя множество оправданий и такое же множество поводов считать иудеев негодяями. Психиатрический взгляд на историю общества говорит, что природа человеческого догмата – личностного, религиозного, политического, художественного, научного и любого другого – это парадигма. Настаивая на торжестве той или иной ортодоксальной позиции, человек или члены общества всегда защищают свой собственный душевный комфорт. Только этим объясняется то, что их разум иногда отвергает очевидные факты. Истина, если и рождается в споре, то только в рамках одной и той же парадигмы, но гораздо чаще она там забивается до смерти вместе с носителем этой ереси.

Если не уходить в нейрофизиологическое определением такого явления как истерия, которое выражается процессами возбуждения и торможения в мозге, установленными И. Павловым, и проявляется как дисгармония между корой и подкоркой мозга, но дать субъективную, основанную на психологии, оценку этому невротическому состоянию (которое по Фрейду есть конфликт между желанием и запретом), то можно допустить, что истерия как инфантильный признак так же является сублимацией Синдрома брамы. Истерический приступ – это по сути демонстративное несогласие индивида с миром и его шантаж окружающих. Но тогда вспышка агрессии, которая отличается от истерики тем же, чем попрошайничество или мошенничество отличаются от ограбления, – это тоже Синдром брамы. Настаивая на своем, на торжестве своего мнения и желания, самосознание совершает нравственное попрошайничество или психологический грабеж в этом мире. И поэтому всякое насилие есть нарушение эгоцентрического равновесия, на котором должен балансировать мир, населенный брамами.

На основе этой негласной и нигде не декларированной конвенции и выстраивается вся социальная культура общества, которую Юнг называет «коллективным бессознательным», деля его на архетипы. По Фрейду, эта надстройка над самосознанием, которое он согласно традиции понимает как сознание и называет «я», образует сверх-я, содержащее нормы, запреты, табу и прочие ограничения этого первичного самосознания. Именно отказ самосознания «подписывать» эту конвенцию принимает форму детского аутизма. Замкнувшееся в себе самосознание даже не желает встречаться взглядом с окружающими, так как взгляд – это уже начало соглашения. И, кстати сказать, было бы совершенно естественным для такого самосознания отказываться также смотреть на себя в зеркале, ведь в зеркале утрачиваешь свою трансцендентность.

Естественным для любого самосознания было бы такое устройство реальности, которая полностью соответствовала бы его воле. Более всего человека раздражает именно то, что этот мир не обеспечивает ему тот психологический комфорт, который мог бы быть достигнут полным подчинением миропорядка его собственному умственному порядку. И, пожалуй, самая любимая его фраза выражена в коротком латинском Dixi – «Я сказал!» Какое мгновенное наслаждение испытывает человек, произнося эти слова! А если к этому он еще может добавить: «И будет так, как я сказал!», – то это и есть вершина осуществления его тайных устремлений, которые он переносит на своего бога. Ведь бог – это то, чем человек хочет быть. И сказал бог: «Да будет мир», - и стал мир. Мир, в котором он всемогущий. Всемогущество – это желанная для самосознания свобода от законов бытия. Терпимость к другим самосознаниям – это не более чем компромисс, который мы почти всегда готовы нарушить.

Но именно компромисс представляется всеми философами-утопистами как идеальное общество. В этом случае государство, т.е. каста чиновников берет на себя полномочия гаранта этого общественного компромисса. Именно поэтому, по мнению Г. Гегеля, «государство есть воплощение нравственной идеи». От этого заявления остается один шаг до бюрократического социализма и коммунизма, о котором Г. Плеханов говорит так: «Если правильно понятый личный интерес есть основа всякой нравственности, то надо, стало быть, позаботиться о том, чтобы интересы отдельного человека совпадали с интересами человечества. Если человек не свободен в материалистическом смысле этого слова, то есть если его свобода заключается не в отрицательной способности избегать тех или иных поступков, а в положительной возможности проявления своих личных свойств, то надо, стало быть, не карать отдельных лиц за их преступления, а уничтожить противообщественные источники преступлений и отвести в обществе свободное место для деятельности каждого отдельного человека. Если человеческий характер создается обстоятельствами, то надо, стало быть, сделать эти обстоятельства достойными человека».

Оптимистические популистские лозунги всегда хорошо звучат. Разве можно быть против такой благородной декларации? Но что стоит за ней? Плеханов не уточняет, кто и как должен привести в соответствие интересы человека и человечества. Подразумеваемый ответ на «Кто?» известен: это – государство, т.е. все те же чиновники, которые, забыв собственную человеческую психологию, альтруистически примутся за настойку этого многомиллионного хоровода брам, где каждый сам себе бог. Но вот «Как?» остается загадкой по сей день, которая, очевидно, никогда не будет решена.