Чтение онлайн

«нравственная норма» была не пустым звуком.

Он писал мне, что журналистика – самая вкусная, но и самая тяжеленная работа.

В рамках советской парадигмы он часто упирался в тупик, но не отступал.

Статьи, сценарии, пьесы.

Если я что-то и умею, этому я учился у Юрия Петровича Щекочихина.

Аминь.

Все эти годы я слышу в свой адрес одну похвалу на триста филиппик.

Креста на мне нет, божьей искры отродясь не было, и каждый год – каждый! – мне поют

отходную.

Я крестовых походов против скептиков и маловеров не организовывал, а step by step, не

торопясь, опрокидывал мнение обо мне как о дегенерате неожиданными поступками.

На смерть маленького гения Игорька Сорина из «Иванушек Интернешнл» я снял фильм

(режиссер Сергей Дерябин), объясняющий магию его имени. Фильм внес смущение в

телевизионную среду, отказывавшую мне в доверии, демонстрировавшую меня.

Я показал фильм в клубе «Кино» (одном из самых модных тогда), и, сколько помню, люди

яростно хлопали и негромко плакали.

«Сохрани на холодные временаЭти слова,На времена тревоги».

А я фильм про Сорина сохраню, детям покажу.

(Он был – утверждаю – гением.)

Фото: Катя Гайка

То был летний вечер, мы с другом Витковским перекусили в городе, поехали к Сорину, к тому

моменту гению-анахорету, наверное, самому харизматичному артисту из всех, кого я видел (по

крайности, мало найдется равных ему).

Он был один в квартире-студии, там везде валялась масса книг, дисков, фотографий, скомканных листков. Разумеется, пахло травой.

После кончины объявился миллион свидетелей, утверждавших, что ИС нюхал и кололся.

Я видел его странным, но утверждать…

Я знаю одно: Он был Маленьким Гением!

И если б История была подругой условному наклонению, он был бы сейчас Принцем, Ленни

Кравитцем, Яном Брауном, хрупким Синатрой, наш маленький Сорин, оставивший нас одних

наедине с нашими слезами и мыслями о хорошем.

…Многих 90-е погубили, по мне, они были целительными.

Дело в отношении. Для одних лампа струит свет, другим режет глаз.

Меня они – при всем наружном безумии – дисциплинировали. Говорю же, исцелили от

зазнайства.

Я как будто специально нарывался, ломал дрова, в чем очень даже успел.

Я маниакально много работал, не зная устали, не ведая депрессий, педантично, шаг за шагом

осваивая ремесло.

В часы усталости духа я всегда нежно вспоминаю эти годы, которых лучше не будет, и не надо.

Я написал тогда столько многозначительной мути! Смешно: еще полагал себя изрядным

сочинителем.

Да и сейчас, если с умом, можно многое извлечь из давно осевшей пыли. Чтоб поздние, нынешние поступки и писания не обвисали дряблыми старческими мышцами.

Бог Небесный! Кем бы я был, кабы не 90-е? Слабаком без владения приемами полемики, иронии, манифеста, дюжинным квазиостроумцем, фрондером, Хлестаковым.

Я тогда определялся с Верой, и определил, что верю только в себя.

Отрицал эвфемизмы, это теперь только так изъясняюсь.

Был стремительным.

Хотя, по-моему, таковым и остаюсь.

Что, возможно, и предопределило мое относительное долголетие.

Кутаиси

Ваш покорный – грузинский Евтушенко из города Кутаиси, где я переживал и горе, и радость, первые горе и радость, где на балконах слушали итальянскую музыку, где старые улочки

излучают магнетизм, порожденный сошедшимися физикой и лирикой, воздухом, который

можно есть, и рассветами, во время которых не стыдно плакать.

Что Вы можете сказать о проблеме в Грузии на сегодняшний день?

Там не все так, как вам рассказали.

А я с мамой и папой болтал, когда наезжал на вакации, в пять утра – и так каждое утро!

Сообщал им о своих решениях, всегда получая добро.

Если вы склоняетесь к эскапизму, вам нужен Кутаиси, он сразит вас улыбчивостью и

затейливой архитектурой, сверкающей оранжерейностью; подкупит историей, включающей

рождение под городом В. Маяковского и блужданию по парку О. Кушанашвили.

Кутаиси – это возмездие Бога за удушье будних хлопот, меткое попадание в смысл, любой

кутаисец – магистр света, адепт чистого добра (я про себя в первую голову). Это место, где ты

внимаешь небесам, рассветам, закатам, но делаешь это не напряженно, но расслабленно.

Кутаиси – город, начисто лишенный апломба, но проспект Чавчавадзе, где вызревал ваш

любимый трибун, имел все задатки гетто с тягой к кулачному выяснению истины.

Кутаиси – город самолюбивый, не выносящий нравоучений, его отсутствие болезнетворно; это

частичка моя!

Мой город кому-то дарует звание магистра тьмы, кому-то – адепта чистого добра.

Надо встать спозаранку, как я люблю, и взглянуть на рассвет в горах, попрощаться с

гравитацией.

Я до сих пор пребываю в своем кутаисском чину, как есть пошлый кутаисский парубок.

Иногда мне становится так тоскливо, что я готов осыпать ласками каждый кирпичик каждого

кутаисского тенистого дворика, где – в каждом! – живая хроника внутренних борений, таких

же, как я, путево-непутевых.

Природа одарила моих детей визуальностью незаурядной, тонким умом, такой же душевной

организацией, самою изощренной эмоциональностью; едва ли этот букет присущ другим детям.

Это мой дядя Федор.

Он умел – а теперь, верно, умеет более с дичайшим энтузиазмом выделывать качественные

фортели.

Я давно его не видел.

Но, будучи записным оптимистом, я уверен, что – увижу.

О целительной роли Кутаиси в жизни каждого магистра света можно рассказывать часами, а

можно в парке Пионеров рухнуть на скамью – и все понять.

Садись, ландскнехт, выпей водичку Лагидзе, только в этом городе такая концентрация