Чтение онлайн

— Лариса Федоровна недавно заболела… Она уже неделю не была на репетициях.

— А если бы она выздоровела?

— Завтра генеральный прогон в костюмах, и я точно знаю, что ее не будет. — Сегенчук упрямо вскинула голову.

— Откуда вам это известно?

— Женя сказала… Богомолец. Она у нее позавчера была. Сказала, что Лариса Федоровна совсем плоха и собралась ложиться в клинику неврозов.

— А кроме того, что вы испортили костюмы, вы что-нибудь еще собирались сделать?

— Что вы ко мне пристали? Хотите, чтобы я призналась в убийстве?! — внезапно взорвалась Сегенчук. — Или что я собираюсь придушить Белько в темном углу? Чтобы самой стать любовницей Савицкого? Ради того, чтобы он мне давал главные партии?! Да Белько, если хотите знать, сама еще та интриганка! Она собиралась замуж выходить, между прочим… Растрезвонила на весь театр! Ничего ей не нужно, последний сезон поет! — На глазах девушки выступили злые слезы. — И что? Зачем она врала? Зачем ей тогда петь Измайлову? Если она не собирается оставаться? Оказывается, она все замечательно просчитала! И Савицкого завлекла! И жениха своего бросила! Так ловко притворялась, что ей ничего не нужно… А я, дура, ей и поверила! А я с детства хотела петь! Мне нужна была эта роль! Я читала… готовилась… репетировала… Я знаю, что это такое… Да я сама готова умереть ради театра! Я хочу всю жизнь здесь работать! Для меня ничего другого не существует! А она…

В дверь постучали, и сразу же вошел Сашка Бухин. Вид у него был озабоченный. Быстро кивнув Кате, он положил на стол перед Сегенчук какую-то бумажку, аккуратно расправленную в файле. Бумажка была склеена из отдельных фрагментов — вероятно, сразу по прочтении ее разорвали на мелкие кусочки.

— Скажите, это вы писали? — обратился Бухин к певице, а Кате пояснил: — В гримерке у Белько нашли.

— Это вы подбросили записку Белько, правда? — допытывался Бухин. — Ведь это вы писали?

Катя заглянула через его плечо и увидела отчетливо написанную крупными прописными буквами фразу: «Если ты не уберешься сама, я тебя убью!»

— Ваша жена собиралась ложиться в клинику неврозов?

— Первый раз об этом слышу, — удивился режиссер.

— Она что, совершенно здорова? Почему же тогда она неделю не ходит на репетиции?

— Ну… мы с ней договорились.

— О чем?

— Что она скажется больной.

— Зачем?

— Чтобы не мешать Ане Белько спеть премьеру, — пояснил Савицкий.

Черт бы побрал эту дуру Сегенчук с ее ножницами! До премьеры всего неделя, а тут заварилась такая каша! И сегодня вместо прогона у них бесконечные допросы! Хорошо хоть эта противная баба… как ее… Сорокина кажется, не вызвала его в свою прокуратуру. А этот голубоглазый мент, похоже, ухлестывает за Алиной из хора. Тоже шныряет везде, да и с Алиной он, наверное, крутит для того, чтобы она ему доносила… А ведь он собирался эту смазливую Алину перевести на вторые партии — девчонка сильно выросла в последнее время. На следующий год можно было бы даже доверить ей Купаву в «Снегурочке». Партия сложная, но попробовать, во всяком случае, стоило… девчонка с темпераментом, может, и потянула бы…

— Так когда у вас премьера? — спросил Лысенко.

— Теперь — не знаю, — раздраженно ответил режиссер. — Афиши расклеены, билеты давно в продаже. Ничего себе — отличное начало сезона! Как это ей в голову пришло?

— Вы о Сегенчук? — спросил капитан.

— Именно, — подтвердил Савицкий.

— А что, вы бы действительно поставили ее на премьеру, если бы Белько отказалась петь?

— А с чего Анна будет отказываться петь? — насторожился режиссер.

— Ну… она себя плохо чувствует, как мне сказали.

У Ани действительно сильно опухла рука — эта идиотка своими ножницами, видимо, занесла туда какую-то инфекцию. Сегодня Аня даже осталась дома, потому что температура у нее поднялась до тридцати восьми, и он настоял на том, чтобы вызвать врача. Она сказала, что, как только жар спадет, приедет, но недавно позвонила и пожаловалась на сильную слабость. Голос у нее был при этом такой, что у него внутри все переворачивалось. Бросить бы к чертовой матери репетиции и этих настырных сыщиков с их расспросами и поехать к ней! Сказали же ей в больнице сразу, что лучше принимать антибиотики, но Аня почему-то заупрямилась. Он хотел даже оставить ее на пару дней в клинике, но она настояла на своем и уехала домой. Да, упавший сценарий — действительно дурная примета, недаром старые актеры перешептывались в кулуарах, что эта премьера обречена… Аня не в лучшем виде, и, возможно, придется ее заменить. Это плохо, он не любил перестановок в спектакле в последний момент.

— А если Анна Белько не сможет петь, вместо нее будет ваша жена? — продолжал допытываться мент.

— Ну… по-видимому, да. Наверное. Послушайте, почему вас это интересует?

— Или Сегенчук?

— Я не думаю, что Людмила Сегенчук вообще теперь будет работать в театре, — сухо сказал режиссер.

— Даже если некому будет петь премьеру?

— Да что вы понимаете в премьерах! — сорвался Савицкий.

— И в самом деле, ничего, — тут же согласился капитан, и артисту стало стыдно.

— Я думаю… если бы не было другого выхода, то — да, — неохотно согласился Савицкий. — Вся труппа, да и вообще весь коллектив театра, вложили очень много сил для того, чтобы открыть новый сезон «Катериной Измайловой».

— То есть вы бы поставили на премьеру Сегенчук? — зачем-то уточнил голубоглазый.

— Почему вы все время об этом спрашиваете?

— Потому что Сегенчук страшно рисковала, открыв замок и забравшись в гримерку Белько, чтобы подложить той записку, а затем испортить костюмы. И я хочу уяснить себе, насколько был оправдан ее риск. Значит, он был оправдан.

— Послушайте, костюмы, конечно, нелегко было бы восстановить за такой короткий срок, но это, наверное, не главное. Главное то, что эта дура старалась деморализовать Анну. Господи, но какая же дура! Угрожала ее убить! Я не хочу даже думать, что она могла отравить Оксану. Нет, это невозможно! Чтобы Люда Сегенчук… нет, я в это не верю. Она просто хотела испугать Аню… конечно, просто испугать, и все. И без Сегенчук сейчас в театре просто ад кромешный, — поморщился режиссер, — а тут еще она со своей дикой выходкой! И так сплошная суета, нервотрепка…

— …слухи, сплетни… — закончил за режиссера собеседник.

— Да. Слухи и сплетни, — подтвердил тот. — И все это бьет по нервам.

— Так что, вполне возможно, именно Людмила Сегенчук появилась бы на сцене в главной роли? Тем более, как я узнал, костюмы, которые шились на вашу жену, гораздо легче было бы переделать как раз на нее — у них и фигуры похожи, и рост один.

— Ну… я думаю, такая вероятность была, — нехотя согласился режиссер. — А правда, что это именно она написала Ане записку? — вдруг спросил он.

— А кто вам это сказал?

— Она так кричала, что это все слышали. Так правда или нет? — продолжал допытываться Савицкий.

— Есть такие вещи, как тайна следствия, — уклонился от ответа Лысенко.

— Значит, это она…

— Ничего это не значит, — почему-то рассердился милиционер.

О, как я ее понимаю… Как никто другой… Эта роль и я — просто созданы друг для друга. Эта женщина идет на все ради любви. И пусть эта любовь не такая, как у всех, пусть эту любовь считают преступлением — но ведь невозможно не любить! И кому знать это, как не мне! Ведь я много лет любила… Любила безответно — и вот наконец настал и мой час. Невозможно не сделать для любимого все… даже то, что считается преступлением. Конечно, Катерина Измайлова убила… Пусть в спектакле она убивает только свекра и мужа, в книге она убивает еще и ребенка… Невинное дитя, которое ее любит. Это — ужасно. Но ведь и она тоже любит! И ничего не может поделать со своей любовью. Любовь все прибывает, пока не наводняет ее полностью, всю, и места для других чувств уже просто не остается. И она не может больше думать ни о чем, кроме своей любви, не может противиться чему бы то ни было. Она хочет сделать для любимого все и убивает даже ребенка. У меня никогда не было детей. Честно говоря, я не нуждаюсь в них. У меня есть мое искусство, мой любимый театр, который только сейчас начал принимать меня. Он для меня лучше любого живого человека, лучше и желаннее всего… Лишиться его было бы для меня ужасным несчастьем! Но если для театра нужно было бы убить ребенка… Я не знаю. Я просто не знаю, и все. Дети… Я помню себя в детстве. Я все чаще вспоминаю почему-то именно детство. А если бы кто-то захотел меня убить — ради какой-то высшей цели?.. Я задаю себе такие странные вопросы, на которые невозможно найти ответ. Но я была талантливым ребенком! Значит ли это, что талантливых детей убивать нельзя, а посредственных, выходит, можно? Но ведь мир в огромной части состоит из посредственностей! Именно они, пешки, безликие муравьи, обеспечивают существование театров, музеев, картинных галерей… Многие из них не то что ни разу не были в театре или музее, но даже желания такого никогда не испытывали! Но из их среды приходят в жизнь гении — и большинство гениев, поскольку серых посредственностей также большинство…

Этот вопрос — чем жизнь ребенка отличается от жизни взрослого — до сих пор не дает мне покоя, хотя я размышляю над ним чуть ли не всю неделю. И как назвать аборт, если не узаконенным убийством? Среди миллионов абортированных зародышей были сотни гениев. Это не мои догадки, это простая статистика. Их убили просто потому, что они мешали жить! Мешали замужеству, мешали карьере… Просто мешали. Были лишними в этой жизни. И что, кто-нибудь жалел о том, что сделал аборт? Может быть, единицы из миллионов. И чувства эти — не от большого ума…