Чтение онлайн

— Я любил себя. В ту первую неделю. Я любил себя. И это было из-за тебя. — я чувствую, как у меня дрожат губы, голос срывается. — Ты заслуживаешь всего мира, Сокровище.

Я шмыгаю носом, берусь за дверную ручку и, не оглядываясь, открываю дверь, оставляя свое сердце позади.

Глава 37

БЕННЕТТ

Воздух пронзает мои внутренности, когда я мчусь сквозь ветер, проскальзывая в дверь за каким-то пьяным мальчишкой, который держит другого пьяного, и они вдвоем неуклюже пробираются внутрь. Я оставляю им лифт и вместо этого бегу вверх по пустой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз.

Мои ботинки стучат по стальным ступеням, унося меня все выше и выше, я ударяюсь ладонями о дверь на седьмом этаже.

Я глубоко дышу, пытаясь успокоить свое бешено колотящееся сердце, пока медленно иду по тихому коридору. Настенные лампочки включаются, когда я прохожу мимо их датчиков, автоматически освещая путь передо мной.

Прижав кулак к дереву, я стучу костяшками пальцев в дверь Поппи, не отрывая взгляда от пола, от потертых носков своих ботинок.

Нет ни движения, ни звуков, ничего за тонкой перегородкой, отделяющей меня от нее. Я проверяю ручку, одновременно приятно и неприятно удивленный, обнаруживая, что она не заперта, и я оказываюсь в тускло освещенном помещении, закрывая дверь за своей спиной.

Я не жду, пока она заговорит, не жду возражений. Я подхожу к ней, забившейся в угол комнаты. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, губы приоткрыты. Я наклоняюсь над ней, хватаю за талию и поднимаю ее. Кружа нас и усаживаясь на ее подушки, я притягиваю ее к себе, сажаю к себе на колени, обнимаю ее и крепко прижимаю.

— Что ты делаешь? — она шепчет.

Моя грудь вздымается, ее медленно и ровно, но я чувствую ее сердце через спину, оно все сильнее и сильнее бьется о мою ладонь.

Она напряглась в моих объятиях, ей неловко, но я делал с ней гораздо худшие вещи, из-за которых ей было еще хуже. А эта… это ерунда.

Я наклоняю голову, облизывая губы, смотрю в ее глаза, где она нависает прямо надо мной. Ее колени дрожат, когда она приподнимается на голени, пытаясь не оказаться на одном уровне с моим членом.

— Нам нужно поговорить…

— Мне нечего тебе сказать…

— Мне похуй, Леденец, я буду говорить, а ты будешь слушать. Вот как все должно пройти…

— Что с тобой не так?

— Мы будем продолжать делать это, пока ты меня не выслушаешь. — заканчиваю я за нее.

Она фыркает, ее бедра дрожат из-за того, как наклонены ее ноги, вес тела приходится на голени. Мои руки сжимаются у нее за спиной, и она кладет ладони мне на грудь, прижимаясь ко мне, прижимаясь спиной к моим рукам. Она извивается на мне, пыхтя, и мой член становится все тверже и тверже, а она продолжает двигаться, продолжает сопротивляться, но я только крепче сжимаю ее. А потом она просто…останавливается.

Падает в мои объятия, руки соскальзывают с моей груди, как безжизненные ветви умирающего дерева, свисающие у нас на коленях. Она смотрит куда-то поверх моего плеча, на стену, ее глаза потухли, как будто кто-то наставил на нее пистолет и разбрызгал ее мозги по потолку.

— Поппи. — говорю я.

Мое тело сейчас напряжено, как будто я только что сломал ее, и она не реагирует на меня, когда я повторяю ее имя снова и снова.

На ней свободная футболка большого размера, ничего, кроме крошечных шортиков для сна, низко сидящих на бедрах. Мои пальцы резко вдавливаются в ее позвоночник, впиваясь в плоть, а она ничего не делает, не смотрит на меня.

— Леденец. — говорю я, облизывая губы, вдыхая ее аромат: осенний, тыквенный, ванильный, теплый и успокаивающий, мягкий. — Леденец, мне нужно, чтобы ты, блядь, услышала меня, когда я это говорю, пожалуйста, черт возьми, обрати на меня внимание. Я не собираюсь сдаваться и уходить только потому, что ты игнорируешь меня, маленькое отродье.

Это привлекает ее гребаное внимание.

— Я не соплячка, ты гребаный засранец. — то, как она это произносит, перекатывая букву "Р" в невнятном произношении, вся такая чопорная, правильная, заставляет мои губы кривиться от смеха, и она бьет меня растопыренной рукой.

Тыльная сторона ее ладони с резким шлепком врезается мне в ключицу.

— Перестань смеяться.

Она хмуро смотрит на меня, ее разбитая губа выпячена, скользкая от чего-то блестящего. Вот тогда-то я и замечаю синяки, по-настоящему рассматривая их.

Поппи, пошатываясь, идет вперед, длинное черное платье облегает каждую косточку и изгиб, на голове тугой мешок, во рту кляп, который я завязал под ним на затылке, не давая ей возразить.

И Линкс пихает ее между лопаток. Слишком сильно. Я думаю, моргая, наблюдая, как это происходит, словно в замедленной съемке, — ее тело врезается лицом в землю. Я сжимаю кулаки и смотрю на нее сверху вниз, пока Рекс нежно поднимает ее под мышки, выпрямляет, прижимает к себе, как драгоценность. Хмурое выражение на его лице из-за моего брата, который продолжает идти.

Но она тяжело дышит, слишком тяжело, она в панике, и я чувствую, как моя грудь сжимается от паники. Паника за нее. Я не хочу, чтобы ты умирала. Я срываю мешок с ее головы, вытаскиваю кляп из ее щек, стирая с них кровь. Слишком туго. Я завязал его чертовски туго.

— Ничто из того, что ты когда-либо делал со мной, не смешно, Беннетт.

Это отрезвляет меня, как пощечина. Я сглатываю. Сухо, облизываю языком зубы, скриплю ими.

— Я должен отвезти тебя в больницу. — это звучит хрипло, слова, то, как они произносятся, заставляют задуматься, хотя она об этом и не подозревает. — Врачам стоит взглянуть на тебя. — выдыхаю я.

Мое дыхание над ее ртом, когда она смотрит на меня сверху вниз, все еще сидя у меня на коленях. Ее руки поднимаются и ложатся мне на плечи.

— Я не думаю, что все, что я тебе сделал, было смешно, Поппи.

Она опускает взгляд, уставившись вниз, между нашими телами, где она наконец-то, наконец-то, покоится на мне. Мой член безвольно обмяк под ней, не представляя угрозы. Она сглатывает одновременно со мной, и я провожу руками по ее спине. Обхватываю ее затылок, заставляя посмотреть на меня, другой рукой провожу по центру ее позвоночника. Прижимаю ее к себе, ее сиськи касаются моих грудных мышц.

— Малышка, прости меня. — я могу задохнуться, ожидая, что она что-нибудь скажет.

Она молчит, ее сиреневые глаза смотрят в мои, на ее нежном лице проступают тени и синяки, я продолжаю.

— Эти мальчики. — она вздрагивает, но не отводит взгляд, такой она и была на пассажирском сиденье моей машины, мягкой, безмятежной, все ее внимание было приковано ко мне. — Они причинили тебе боль, потому что я им так сказал. После того, как я встретил тебя, я попросил Флинна заняться тобой.

Она ничего не говорит, продолжая пялиться, и затем: