Чтение онлайн

Переговорив с Мироновым я вышел на улицу и увидел Коробейникова, стоявшего на площади у прилавка кузнеца. Впрочем, как мне показалось, он не столько беседовал с продавцом, сколько провожал взглядом идущих мимо барышень.

— Антон Андреич, — окликнул я его, — Вы у художника были?

— Нет еще, — Коробейников, даже вздрогнул от неожиданности, услышав мой голос.

— Почему? — строго спросил я.

— Так я… вот… — принялся оправдываться мой помощник, — по рынку решил потолкаться, про подкову узнать. И это… ну, что про убийство говорят.

— И что же?

— Подков таких нигде не делают, — ответил Коробейников, — непонятно, откуда она. А про убийство говорят, что чуть ли не сам Кудеяр шалит.

— Какая полезная информация, — саркастически усмехнулся я, выслушав этот отчет о достижениях. — К художнику пойдемте.

На стук в дверь Мазаев не открыл. Мы осторожно вошли и огляделись. Хозяин дома лежал ничком на столе и живым не казался.

— Что с художником? — спросил я, увидев эту картину.

Коробейников, с порога кинувшийся к Мазаеву, нащупал пульс на артерии.

— Дышит, — мрачно ответил он. — Живой, но, боюсь, в таком состоянии он нам без надобности.

Судя по количеству пустых бутылок на столе и вокруг него, добиться толку от господина художника можно будет очень не скоро.

За спиной раздался какой-то звук. Обернувшись, мы увидели, как некто пытается улизнуть из дому, прикрываясь украденной, как видно картиной. Впрочем, воришка был нерасторопен, мы легко его остановили. За отведенной в сторону картиной открылось перепуганное лицо Ребушинского.

— Господин Ребушинский! — приветствовал я его с изумлением. — Вы что здесь делаете?

— Отпустите! — вырывался из наших рук журналист. — Я редактор уважаемой газеты, а не душегуб какой!

— Ну вот только с этим читателем Вы как-то некрасиво обошлись, — усмехнулся я, показывая на Мазаева.

— Я?! — возмутился Ребушинский. — Да Бог с Вами! Я нашел его в таком состоянии. Весь день потратил, здесь сижу, жду, когда он в себя придет.

— И что же? — поинтересовался я. — Есть ценные сведения?

— Куда там! — огорченно ответил писака. Но тут же, видимо, решив снова попытаться что-то из меня вытянуть, добавил пренебрежительно: — Ну, так, мелочь. Ерунда.

— Поделитесь? — спросил я его с некоторой долей угрозы в голосе.

— Ладно, — хитро взглянул на меня Ребушинский. — Только надеюсь на ответную любезность.

— Слушаю Вас, — ответил я ему, не скрывая сарказма.

Впрочем, что ему мой сарказм? Вот уж кого жизнь ничему не учит! Ладно, будет ему любезность. Я его отсюда чрезвычайно любезно выставлю, а не пинком, как мне того хочется.

— Эта икона связана с кладоискательством! — таинственным полушепотом поведал нам Ребушинский.

— Неужели? — усмехнулся я его таинственности.

Мое недоверие Ребушинского обидело и сподвигло на откровенность.

— Когда все бросились клады искать, несколько человек погибло, — рассказал он, — а Мазаев наш, между прочим, на этом деле деньгу зашибал. Перерисовывал карты Чертова городища и продавал всем желающим. Ну, вот! — продолжил журналист, убедившись, что безраздельно завладел нашим вниманием. — Тогда отец Федор собрал приход и обещал предать анафеме всех тех, кто будет продолжать искать тот клад. Всем велел планы в церковь принести и самолично их сжег на заднем дворе. Все! — развел руками Ребушинский, увидев, что мы явно ждем продолжения. — Рассказал все, как на духу, господа.

Ну, все так все. Стало быть, ему пора. Но за информацию я ему где-то даже благодарен. Я чувствовал, что отец Федор относится к истории с кладом и иконой весьма неравнодушно, и рассказ журналиста подтвердил мои ощущения. Священник принимал активное участие в истории семилетней давности. Нужно расспросить его еще раз. Он точно должен знать, кто из кладоискателей был активнее прочих.

— И теперь — сказал Ребушинский, доставая из кармана пухлый блокнот, — я хотел бы послушать Ваши соображения…

— Не смею Вас больше задерживать, господин Ребушинский, — перебил я его.

— Яков Платоныч! — аж всплеснул руками от возмущения журналист.

— Позже, господин Ребушинский, — одарил я его ложной надеждой.

Покачав головой разочарованно, он двинулся к дверям. Но в этот самый момент подал наконец-то признаки жизни Мазаев, со стоном оторвав голову от стола. Он обвел мутным взглядом комнату, затем с изумлением уставился на нас с Коробейниковым.

— А где?..

— Что? — спросил его Антон Андреич.

— Где, я говорю? — повторил художник, глядя на меня с подозрением.

— Кто? — спросил его и я.

— Конь в пальто! — возмутился нашим непониманием явно не протрезвевший до конца Мазаев. — Этот, в черном!

— Этот? — спросил я его, указывая на Ребушинского.

— Я же говорю — в черном! — ответил художник.

Ну, цвета уже различает, стало быть, есть надежда на разговор. А вот то, что наш щелкопер застыл в дверях, меня вовсе не устраивает.

— Господин Ребушинский, — сказал я ему строго, — я повторяю, Вы свободны.

Журналист вздохнул с возмущением, но спорить не посмел и вышел вон наконец-то.

— Так значит, — переключил я свое внимание на Мазаева, — с этим человеком в черном Вы и выпивали?

— Ну да, — рассеяно ответил художник, шаря ищущим взором по столу.

Наконец он вспомнил, видимо, где лежит то, что искал, и достал с подоконника недопитую бутылку водки.

— Он водки принес, — сказал Мазаев, показывая отысканную бутылку, да тут же и разливая из нее водку по стаканам. — Белоголовка, водка хороша, зараза. Угощайтесь! Пьется, как вода, а с ног сшибает, как старая польская.

— Вы мне о деле расскажите, — сказал я, отбирая у него стакан, пока он вновь не успел напиться. — Зачем он приходил?

— Все про планы городища расспрашивал, — ответил Мазаев, добравшись все-таки до другого налитого стакана.

— И что же Вы?

— А что я? — удивился художник. — Нарисовал. Для хорошего человека не жалко.

— А как он выглядел? — спросил я его.

— Кто? — снова не понял меня Мазаев, которому, кажется, одной выпитой рюмки оказалось достаточно, чтобы опьянеть вновь.