Якутия
Шрифт:
Софрон открыл свое меню и начал его изучать.
– Смотрите, я ничего не понимаю! Что это за чушь?
– Написано латинским шрифтом, - сказал Головко.
– А! Так-так... Ну и что же такое съесть? Здесь дорого - видите, одно только кофе стоит рубляшник. А блюда... семь, восемь, девять...
– Официант!
– негромко проговорил Абрам Головко.
Тут же подошел все тот же человек.
– Рекомендуйте!
– коротко сказал Головко.
– Шля-жу, например...
– улыбаясь так, как будто у него сейчас лопнет кожа на лице, предложил официант.
– Что?
– спросил Софрон.
– Жеребец с ананасом, - прояснил официант.
– Да, - сказал Головко.
– Уажау!
– крикнул официант и исчез.
– Вот видите, мой милый, добрый напарник, - весело проговорил Абрам.
– Сейчас мы с вами будем есть прекраснейшее, якутское блюдо в гениальном городе Мирный. Вам нравится здесь?
– Это лучшее место в мире, лучший ресторан, лучшее мгновение, - серьезно сказал Софрон.
– Но что это, почему это так? Разве такое может быть в Советской Депии? Ведь наша партия борется именно за это! А здесь уже все...
– Да ну!
– усмехнулся Головко.
– А я-то думал, что ЛРДПЯ сражается за демократию, гласность, либерализм, счастье и свободу!
– Но вот же они!
– Пока что я вижу только синий стол.
К ним подошел официант, неся огромный золоченый поднос. На подносе стояли две овальные тарелки с какими-то многочисленными, непонятного цвета, кусочками.
– Я вам радуюсь!
– сказал официант.
– А где же жеребец?
– спросил Софрон.
– Вот он! Это же Шля-жу - блюдо любви и зари! Полный шмат!
И, поставив тарелки на стол, официант удалился.
– Эй!
– крикнул Софрон.
– Стойте! Подождите! Ау!
– Вы что, охренели?
– удивился Головко.
– А где же ножи и вилки?! И вода? Я хочу вина, хочу выпить, хочу алкогольного напитка, вкусного и красивого!
– Арык-тоник?
– немедленно спросил тут же появившийся официант.
– Дайте нам какого-нибудь шампанского, - сказал Головко.
– О...
– официант смутился, потом вдруг встал по стойке смирно, а затем подобострастно наклонился прямо к самому столику.
– Конечно, ля-ля-ля... Ха-ха, су-су. Не желаете ли икры нельмы с мамонтятиной?
– Нет, - сказал Головко.
– Уажау!!!
– заорал официант на весь зал и собирался уже уходить, когда Софрон возмущенно промолвил:
– А вилка?!
Официант поправил жабо и сделал такое лицо, что он сейчас заплачет. После небольшой паузы он жалобно проговорил тихим голосом:
– Шля-жу едят руками...
– Вот так!
– сказал Головко, зачерпнул из своего блюда пригоршню кусочков и положил их себе в рот.
– Ну и ладно, - буркнул Жукаускас.
Через некоторое время у них на столе появилось золоченое ведерко, где во льду стояла бутылка шампанского, называемого <Лучший мир>.
– Будем пить?
– предложил Головко, доставая бутылку. Софрон протянул руку и, гадливо морщась, взял несколько кусочков пищи из своего блюда. Он попробовал один, и на лице его изобразилось блаженство.
– Так это же великолепие и восторг!
– воскликнул он.
– Жеребятина!
– Ну да, - сказал Головко, громко выстреливая пробкой шампанского в синий потолок зала.
Жукаускас жадно заполнил свой рот кусочками <Шля-жу>. Абрам разлил <Лучший мир> в два хрустальных бокала, которые официант принес вместе с бутылкой, и, после того, как пена осела, Головко долил еще шампанского, а потом взял свой бокал, поднял его и посмотрел Жукаускусу в глаза.
– Я хочу выпить за любовь, реальность и чудо. Вы видите, что мир есть лучший мир, и все возможно, и все есть. Поэтому, выпьем лучшее вино лучшего мира за лучший мир в лучшее из мгновений! Я люблю счастье и высший миг, и я чокаюсь с вами здесь, и я знаю все и ничего, и я помню вас и Кюсюр. Да здравствует Мирный и вечность!
– Ура!..
– растрогано произнес Софрон ударяя своим бокалом о бокал Головко.
Они выпили залпом и закусили жеребятиной с ананасами.
– Как вы хорошо говорите...
– пробурчал Софрон, жуя.
– Любовь, свет. Мирный, счастье... Мне кажется, нам надо поселиться здесь.
– Как?
Софрон помолчал, дожевывая.
– Вы правы, - сказал он серьезно, - Нам нельзя. Мы должны бороться за то, чтобы вся Якутия стала такой. Да! И как это у них получилось?!
Головко налил еще.
Через некоторое время они все съели и выпили. Подошел степенный официант, вежливо поклонился и протянул счет на желтой бумажке.
– Шестьдесят четыре рубляшника - проговорил Софрон, посмотрев.
– O-го-го!
– Платите, - сказал Головко.
Софрон достал из кармана деньги Мирного и отсчитал три двадцати и одну десятку.
– Сдачи не надо!
– гордо заявил он.
Официант взял деньги, медленно положил их во внутренний карман, потом проникновенно посмотрел в лицо Софрона и тихо произнес:
– Я вас люблю.
– Да-да, - сказал Головко, хлопнув ладонью по столу.
– А отсюда можно позвонить?
– Ну конечно...
– тут же засуетился официант.
– Пойдемте...
Они встали и пошли куда-то в узкий проход мимо разных столиков, за которыми сидели важные люди и ели руками всевозможные блюда.
– Сюда...
– торопливо говорил официант.
– Здесь. Он указал на большой светло-коричневый телефонный аппарат с зелеными кнопками.
– Где номер?
– спросил Абрам Головко.
– А... может быть, я...
– сказал Жукаускас.
– Дайте-ка номер!
– приказным тоном объявил Головко. Софрон послушно сунул руку в задний карман штанов и вытащил скомканную бумажку. Головко взял ее, развернул, снял трубку и нажал на девять кнопок. Через какое-то время он отчетливо произнес:
– Заелдыз!
Потом последовала длинная пауза, а затем Абрам сказал: <Да!>, и повесил трубку.
– Пойдемте на улицу, напарник, - торжественно обратился Головко к Жукаускасу.
– Павел Амадей Саха сейчас заедет за нами. И он очень рад!
Замба пятая
Они стояли на тротуаре, ощущая прекрасное, легкое, почти воздушное опьянение и сладость любования прелестями нежной, теплой ночи, украшенной разноцветными огнями вспыхивающих и гаснущих надписей и фонарей, словно новогодняя елка. Где-то вдали слышались звуки танцевальной музыки, почти сливающиеся с общим восторженным гулом веселья, заполнившим сейчас весь город, или только его центр; и центр этого города радостно сверкал и как будто бы искрился пузырьками счастья и смеха, как освещенный трепещущим огнем свечи бокал небесно-голубого коктейля со льдом в момент, когда его пьет, наслаждаясь, какая-нибудь красивая девушка с черными ресницами и лиловой помадой на губах. Хотелось жить и дышать, и бежать по улице, ведущей вдаль, и пить шампанское за синим столом, и есть жеребятину с ананасом руками. Великое предощущение некоего иллюзорного начала бурной головокружительности, ослепительного успеха, шума и красочной пестроты пронизывало всю атмосферу многообещающего, очаровательного города Мирного. Возможно, в других районах и окраинах царила все-таки жестокая тундра, уныние, советский морок, или же магическое запустение, но здесь все было роскошно и прекрасно, как только может быть в мире, сотворенном истинно счастливым существом, которому нет нужды в утрировании говна и в забвении чудес. Прислонясь к подсвеченному стеклу витрины кафе, приятно было, не закрывая глаз, смотреть перед собой на розовую скамейку, стоящую на другой стороне, и мечтать об удовольствии носить красные брюки с разноцветной рубашкой и жилеткой, любоваться своим запястьем, или думать о. блаженстве свежевымытой головы под воздушной струей ласкового фена, Софрон Жукаускас почти задремал, увидев в полусне, что у него загорелые перекатывающиеся мышцы, и он выставляет их напоказ перед девятью обнаженными блондинками с фотоаппаратами. Руки его подняты вверх; он пыжится, улыбаясь, чтобы мышцы были еще рельефнее, и бесконечные фотовспышки, высвечивающие его тело, делают его похожим на какого-нибудь гордого волшебника, демонстрирующего свою энергию и мощь в виде таких вот импульсивных разрядов. Он улыбался, задорно раскрывая рот. Блондинки тяжело дышали, нажимая на затворы своих фотоаппаратов. Потом его кто-то пихнул в бок; он встрепенулся, крутанул головой, словно желая стряхнуть неотвратимую другую реальность, и тут же увидел серьезное лицо Абрама Головко, наклоняющееся над ним.