Якутия
Шрифт:
– А если кто-нибудь захочет остаться с вами?
– спросил Софрон с заинтересованным видом.
– Как якут?
– спросил царь.
– Ну... как это - как якут? А если он не якут от рождения?
– Ах, вот вы о чем!
– улыбнулся царь.
– Это можно сделать. Пластическая операция, потом плотное изучение языка, включение в себя подлинно якутского духа, изменение психики по якутскому типу, безмерная любовь к Якутии, вера в Юрюнг Айыы Тойона, и, может быть, у вас получится. Мы об этом поговорим позже, а сейчас, когда я вам кое-что рассказал, я хотел бы расспросить вас. Прежде всего, хотелось бы узнать у этого наглого побитого типа, зачем же он умертвил столь выдающийся человеческий экземпляр, сейчас в виде трупа лежащий перед нами?!
– Это - мой друг Головко!..
– воскликнул Жукаускас и заплакал.
– Понимаю, понимаю, - мягко сказал царь.
– Ну, зачем вы это сделали? Мне даже просто любопытно.
Ехали ведь в автобусе...
– Я - поэт!
– немедленно заявил Ырыа, гордо подняв голову.
– Это - мое искусство!
– Убивать?
– Я не убивал! Я ехал сюда воспевать якутскую войну. Я сам придумал дрсвнеякутский и пишу на нем стихи, например: <Кунака пасюся>, или <Арона вука>. Но мне мало, я хочу истинного творения, которое стоит жизни, судьбы, и потрясает на самом деле, а не просто как-то там эстетически, или этически. Вот - мое стихотворение. И вы - мои читатели, слушатели, зрители; вы не можете больше от меня отмахнуться, вы теперь не скажете, что это все дрянь, ерунда, чушь! Это - искусство, а не убийство. И кусысы, понятно?!
– Непонятно, - сказал царь, - просто маразм какой-то. Ты человека убил, а сейчас какую-то дуру гонишь. Искусство, говоришь? Я ничего в этом не понимаю, но искусство, по-моему, прежде всего, воспевает прекрасное, как олонхо, онгончи, или узорчатые сэргэ... А ты убил! Ладно, если не хочешь говорить, мы тебе поможем. У нас есть припеточки, муськи. Отвечай правду, ясненько?!
– Да он не врет, - вдруг вмешался Жукаускас, - он просто трехнутый, сумасшедший. Вы посмотрите на него: разве это нормальное существо? И все эти кусысы-мусысы.
– Арасюк!
– крикнул Ырыа.
– Вот-вот.
– Ты в самом деле ущербен в мозгах?
– тихо спросил царь.
– Я - поэт!!!
– вскричал Ырыа.
– Я пишу стихи! Этот трупик - мое стихотворение!!! И кусысы!!!
Делайте со мной, что хотите, все равно мжа, шубища, казяса! Жну!
– Похоже на то, - согласился царь.
– Дебил какой-то. Ну что ж, я - не психиатр, время военное, убийство совершено, надо наказывать. Придется его распять.
– Какой кайф!
– воскликнул Ырыа.
– Да, он точно сдвинутый, - убежденно сказал царь Софрон.
– Так бы его, конечно, надо было заключить в непроницаемую камеру для дураков и содержать, пока не околеет...
– Какой кайф!
– воскликнул Ырыа.
Царь подошел к Илье и заинтересованно посмотрел в его открытое добродушное лицо.
– Ты что, в самом деле мудачок, или прикидываешься? Мы же не шутим. Мы распинаем тебя, понятно?! Прибиваем гвоздиками твои руки-ноги, крест встает, и...
– Какой кайф!
– воскликнул Ырыа.
– Уберите его!
– злобно приказал царь.
– Он мне уже надоел. Заладил одно и то же. Наденьте на него чернявый венок, поколошматьте дубинушками по лопаткам и распните. И труп этот тоже отсюда уберите и закопайте его. А мы сейчас займемся допросом этого интересного человечка, оставшегося в живых.
– Слушаюсь!
– завопил один человек в розовом.
– Слушаюсь!
– закричал другой человек в розовом.
Они схватили ухмыляющегося Ырыа за связанные руки и увели. Илья при этом отбивал чечетку и радостно кричал: <Манана, манана!> <Искусство - это все!> Два оставшихся человека в розовом быстро вынесли труп Абрама Головко за дверь и затем вернулись. Царь улыбнулся, достал трубку с длинным металлическим мундштуком, набил ее какой-то сизой травой и закурил. Потом он посмотрел направо и увидел уныло стоящих автобусных конвоиров, которые испуганно смотрели в пол и не говорили ничего.
– А!
– предвкушение заявил царь, выпуская в их сторону клубы зеленоватого пряного дыма.
– Вот с кем еще надо разобраться!
Люди в розовом, относившие труп, щелкнули каблуками и взвели затворы своих автоматов. Конвоиры вздрогнули, один из них уронил себе на колено слезу.
– Мы случайно, мы не знали, это ведь какой-то маразм, зачем он убил!..
– запричитал конвоир, протянув свои руки в сторону злорадно курящего царя.
– Почему вы заснули?!
– спросил он.
– Мы... мы виноваты... мы устали... Напряжение, сила, сопротивление...
– Ах, вот оно что...
– издевательски проговорил царь.
– Мы... Извините... Мы дальнейшей службой оправдаем... Смоем... И нас смоет... Виноваты... Но мы - якуты...
– Ха!
– воскликнул царь.
– Они мне еще будут говорить! По сто палок в копчик каждому! Ясно?
– Да-да!
– хором отчеканили два человека в розовом, подошли к конвоирам и стали утаскивать их за дверь.
– Нет! Нет!
– в ужасе кричали те, пытаясь сопротивляться, но после нескольких ударов прикладами в скулы и бедра, заткнулись и подчинились. Люди в розовом, отведя их, немедленно вернулись и встали слева от царя, который сейчас весело рассматривал оцепеневшего Жукаускаса, стоящего напротив.
– Итак, ты остался один. Как тебя зовут?
– Софрон Жукаускас, - четко отвечал Софрон Жукаускас.
– Куда вы ехали?
– В Алдан.
– Что вам нужно в Алдане?
– Мы ехали к другу.
– К какому?
Софрон задумался. Сложный миг разнообразия возможных уловок, ускользаний и хитростей предстал перед ним, словно божественный лес перед путешественником в чудесной стране. Неизвестно было, что делать, и имел ли смысл риск, и была ли нужна ложь, и возможно ли было все, что угодно, и оставалась ли цель и задача. Ведь все утекло, протекло и изменилось так быстро и неотвратимо, что, возможно, изначальная радужность веселого предприятия уже растаяла и обратилась в мутную жидкость новой обыденности, гае нечто вершилось и закончилось; а может быть, все было не так. Но этот миг был истинно прекрасен и волнующ, как мягкий белый цветок у щеки прелестного существа, чья улыбка похожа на смех, - и, наверное, было все равно, существовал ли смысл этого мига, или важно было только некое преображенное присутствие его; ведь происходящее являлось предощущением провала в предательство, или в успех, и все дальнейшее в любом случае могло быть только неприятной деградацией этого великого состояния, или же его счастливой заменой на нечто неожиданно столь же блистательное и волшебное. Неизвестность царствовала сейчас, как дух осени, пронизывающий осеннюю рощу. Наступило счастье, словно откровение, озаряющее свободу. И истинное понимание победы затмило все, как чудный чертог.
– Его зовут Ефим Ылдя, - сказал Софрон. Царь удивленно поднял глаза и воскликнул:
– Вот ты и раскололся, приятель! Меня зовут Ефим Ылдя, понимаешь меня! И больше таких в Алдане нету, а я тебя первый раз вижу, дружок! Ну а то, что я - Софрон Первый, то это, сам понимаешь, духовное имя.
– Ефим Ылдя?
– обескураженно переспросил Софрон.
– Ефим Ылдя!
– Духовное имя?
– Духовное имя!
– Вас зовут Ефим Ылдя?
– Меня зовут Ефим Ылдя!
– смеясь, повторил царь и чмокнул, целуя воздух.
Жукаускас помолчал, нерешительно замер, потом вдруг резко поднял руки вверх, сделал шаг вперед и крикнул:
– Заелдыз!
Царь отшатнулся, будто его ужалили в нос. Он побледнел, посмотрел по сторонам, положил свою трубку на подлокотник кресла и сел в него.
– Оставьте нас наедине, - приказал он.
Онгонча пятая
Они сидели друг напротив друга, смотрели вниз и молчали. Софрон уселся на корточках прямо перед креслом Ылдя и постукивал пальцами по полу. Где-то вдали слышалась стрельба и крики; неразборчивые приказы сливались со звуками марширующих ботинок.