Якутия
Шрифт:
– Нееееет!!!
– заорал Жукаускас, почувствовав, как неумолимая рука дотронулась до него.
– Вас ждет зад лося! И эвенкская утроба, разумеется!
– Шу, - сказал Головко и закрыл глаза.
Жергауль обхватил шеи Жукаускаса и Головко и потащил их вперед. Сзади величественно шел Часатца, подняв вверх руки, и перед ним склонялись разнообразные эвенки около своих чумов, а он торжественно кивал им в ответ. На поляне стояли заворачиватели, и в двух из них уже находился Идам и Ырыа.
– А вот и вы!
– весело крикнул Илья, увидев окровавленного Абрама и обосравшегося Софрона.
– Я уже придумал стихотворение: <Капоша варара>. Как, вы думаете, оно подходит этому прекрасному последнему моменту нашего тутошнего бытия?
– Да иди ты в член свиньи!
– злобно выругался Головко.
Жергауль быстро привязал их к шестам заворачивателей и сказал:
– Если быстро сдохнешь - легче будет. Серьезно, пацаны.
– Ну, все готово?
– предвкушающим голосом спросил Часатца.
Жергауль кивнул. У каждого заворачивателя встал эвенк в черном и положил руки на штурвал.
– Ну и...
Онгонча вторая
Раздался оглушительный выстрел, и Часатца рухнул на землю, простреленный в переносицу. Жергауль недоуменно посмотрел куда-то вправо и тут же упал, сраженный резкой автоматной очередью. Сразу начались дикие вопли, шум, возня, шелест листьев, стрельба, взрывы, всхлипы. Кто-то орал: <Га-га-га!!!> Кто-то бегал и прыгал, и кто-то дрался и мычал. Все эти звуки напоминали радиопередачу о войне, или же кинофильм о налете отважных героев на стойбище татуированных гадов. Жукаускас закрыл глаза и уткнул голову в свой воняющий пах, стараясь ни на миллиметр не высовываться на поверхность этого опасного мира. Головко, измученно улыбаясь, с любопытством смотрел вокруг. Но бой был недолгим. На поляну прибежало шестеро строгих мужчин в оранжевых одеждах с автоматами. Один из них подошел к йдаму и спросил, перекрикивая уже прекращающийся военный огнестрельный шум:
– Вы кто?!
– Мы... Мы... Мы...
– начал мучительно соображать Идам, но тут вмешался Головко:
– Мы - враги эвенков.
– Верно!
– обрадованно воскликнул человек.
– Долой этих гадов, этих эвенков, этих самозванцев. Я вижу, мы успели вовремя! Вы с нами?
– А кто вы?
– наглым тоном спросил Ырыа. Человек подозрительно осмотрел его скрученную фигуру, привязанную к шестам заворачивателя, потом усмехнулся, расставил ноги на ширине плеч, выставил вперед левую руку и гордо проговорил:
– Мы - эвены! Мы сражаемся за свободу Великой Эвении! Мы должны сбросить наконец ярмо русских, советско-депских, эвенкских, юкагирских и якутских самозванцев. Единственный морозно-северный подлинный народ - это эвены. Наша территория огромна; раньше она простиралась до южного моря и до западных сверкающих огней. Но падлы нас ужали и уменьшили; теперь мы всем все покажем! Эвения - единственная земля, существующая под небом среди гор, рек и костров; родина любви, заря чудес, золото истории! И мы воюем; сейчас мы выследили лагерь гнусных эвенков и неожиданно напали на них. И, насколько я слышу, наше пиф-паф сработало, и мы их всех засунем в рот кролику! Меня зовут Часатца.
– Неужели?!
– удивился Ырыа и засмеялся. Человек злобно посмотрел на него и сказал:
– Не вижу ничего смешного. Ладно, сейчас мы посадим вас на лошадей и отвезем к себе. Там разберутся, кто вы, да что вы.
– Мы за эвенов!
– воскликнул Идам, подобострастно улыбаясь.
– Посмотрим. Мне не нравится вот этот. Кто это?
– Я - поэт!
– гордо заявил Ырыа.
– Я - творец искусства. Перед своей несостоявшейся смертью я
написал великое стихотворение: <Капоша варара>. Я хочу в Алдан, потому что там война, и мне все равно. Я не хочу в Алдан, я хочу быть звеном, или эвенком, а еще мне нравится печатать на пишущей машинке огромный идиотский роман, в котором в принципе заключено все, но в такой дебильной форме, что хочется просто подтереться черно-белыми страницами. Пойдемте гулять в лес?!
– Не слушайте его!
– заверещал Жукаускас: - Он - сумасшедший, он вообще не имеет к нам никакого отношения, мы ехали на автобусе к другу на свадьбу, и тут нас захватили эти ублюдки. Спасите нас, развяжите нас, мы любим Эвению, я сам на восьмушку эвен.
Часатца недоверчиво оглядел его, но тут Головко громко закричал.
– Вот этот человечек действительно вытерпел муку. Освободите его немедленно, как тебя зовут, солдат? Двое в оранжевом отвязали йоги и тело Головко, перерезали веревку на его руках и медленно выдернули ее из двух кровоточащих ран на запястьях, от чего Головко стонал, несмотря на свои мужественно стиснутые зубы. Эвены заботливо подняли его и, поддерживая под локти, подвели к растроганному Часатца, который протянул вперед правую руку и четыре раза хлопнул Абрама по плечу.
– Ничего, братишка, мы за тебя отомстили. Видишь, валяются эти гниды на почве, сдохли твои мучители. Вот за что мы сражаемся; а о тебе надо написать, как они тебя истязали, собаки.
– Спасибо, - благодарно сказал Головко.
– Кто ты, откуда, ты - эвен?
– Не знаю, - ответил Головко загадочно.
– Все равно. Мы ехали к другу на свадьбу.
– К какому другу?
– В Алдан.
– Так. Так. Так.
– Часатца помрачнел.
– А ты не врешь?
– Нет, - изумленно ответил Абрам.
– Но там же якуты, там же эта мразь... Ты за якутов?
– Бог, - промолвил Головко.
– Якутский? Юрюнг Айыы Тойон? Они ему молятся, плюя на Коран и на Сэвэки. Нам тоже коран не близок, и русского Христа-да-Марью мы не приемлем, но этих тюркских жеребцеедов мы все равно расхреначим! Ясненько все с тобой. А ну-ка, развяжитс-ка их всех, сейчас мы узнаем, что это за группа. Люди в оранжевом немедленно набросились на лежащих в идиотских деревянных штуках пленников, буквально через шесть минут освободили их и встали в шеренгу перед своим командиром в ожидании дальнейших приказаний.
– Отлично, отлично, - сказал Часатца, оглядывая Жукаускаса, Идама и Ырыа.
– А почему этот так воняет?
– А он обделался, - сказал Головко.
– Не выдержал... Понятно, понятно... А ты кто такой?
– обратился он к Идаму.
– Да я шофер, я вез их, хотел вам сдать, я сам эвен, я ехал из Нерюнгри...
– Ах, из Нерюнгри! Так ты - русский, гад! Правильно тебя заворачивали. А автобус мы ваш отбили у эвенков, и теперь там наша охрана.
– Да я за вас!!!
– Это правда?
– строго спросил Часатца.
– Он действительно хотел вас вместо гнусного якутского Алдана привезти в штаб эвенской освободительной армии?!
– Нет!
– пискнул Жукаускас.
– Он сказал, что все - Русь!
– Русь?..
– Ну, Россия.
– Ах, Россия...
– ухмыляясь, проговорил Часатца, хлопнув в ладоши.
– Видишь, что говорят твои сообщники...
Идам повернулся к Софрону, зажал одну свою ноздрю большим пальцем и смачно сморкнул в его лицо желтой соплей.
– Вонючка хезаная!
– выкрикнул он.
Жукаускас отпрянул, достал носовой платок, медленно вытерся, потом расстегнул штаны, засунул сзади руку и вытащил небольшой комок своего дерьма. Слегка размахнувшись, он бросил говно в Идама, но промахнулся и чуть было не попал в Часатца. Он тут же хотел повторить это действие, но разгневанный Часатца бросился на него, и после двух ударов в пах, Софрон неподвижно лежал в траве.
– И зачем только мы спасаем такую срань!..
– воскликнул Часатца, внимательно осмотрев свою ногу и вытерев ее о куртку Жукаускаса.
– Ладно. Вижу, вы все лжете, вы за якутов, или за русских, что одно и то же, но я думаю, вы должны наконец расколоться. Итак, кто вы, откуда вы, куда вы идете?
– Мы ехали на свадьбу к другу в Алдан, - доброжелательно проговорил Головко.
– Врешь! Жергауль!
Из строя вышли два эвена в оранжевом.
– Видите, у нас целых два Жергауля. И оба чудесны! Жергаули, сделайте вот этому присыпку, а то он много о себе думает. Он уже подготовлен, поэтому резать не стоит. Ну что, будешь говорить?