Чтение онлайн

Подобно тому как Авадоро и отчасти Ворден находят счастье и успокоение в природе, Веласкес видит его в науке. Природа и наука становятся нравственной утопией, в которой человек может обрести духовную независимость и полноту существования. Конечно, Потоцкий был далек от руссоистских иллюзий (история Ундины достаточно выразительна в этом отношении). Трагическая судьба Диего Эрваса, alter ego Веласкеса и самого автора, не оставляла сомнений в хрупкости надежд, возлагаемых на науку. Но Потоцкий чутко уловил внутренний, имманентный характер процесса познания, дающий ощущение относительной независимости.

Ученые, появляющиеся в романе (Ромати, Веласкес, Эрвас), отнюдь не похожи на искателей философского камня, гениальных чернокнижников, вступавших в сделку с дьяволом, или на комические персонажи, в роли которых чаще всего выводились жрецы Эскулапа.

Потоцкий одним из первых ввел в мировую литературу образ ученого, искренне и самозабвенно отдающегося своему призванию, человека высокой нравственной идеи. Труд ученого им опоэтизирован как вдохновенное творчество, без какого-либо намека на привычную для литературы того времени демонизацию. Потоцкий живописал ученых с большим профессиональным пониманием особенностей их психики и процесса творчества. В этом было немало автобиографического. Но и весь роман в некотором роде автобиографичен, он, словно в фокусе, собрал жизненные впечатления Потоцкого.

Когда-то, в годы первых своих путешествий, Потоцкий полемизировал с писателями-рационалистами, забывавшими, что народы состоят из множества людей, а сами люди — из множества противоречий. Говоря о том, что эти авторы награждают своих героев либо одними добродетелями, либо одними недостатками, Потоцкий восклицал: «Но что делать с обширной гаммой отблесков, изменчивых тонов, оттенков и со светотенью?.. Поистине прекрасное творение создаст тот, кто разместит все это на одном полотне, а потом, как выражаются художники, пройдется по живописи барсучьим хвостом или специальной кистью, чтобы отдельные краски СЛИЛИСЬ в одно целое».

Таким «истинно прекрасным творением» стала «Рукопись, найденная в Сарагосе». Не в жанре научных разысканий или путешествий, а в свободной многоярусной композиции из рассказов сумел Потоцкий воплотить свой давнишний замысел, обогащенный новыми наблюдениями и пониманием. Ум, отвергший авторитетные каноны религиозного мышления, не принимал всеобщих абстрактных истин. Не только прошлое, но и будущее не вызывало особых надежд у Потоцкого. Из этого пессимистического отношения к современному обществу вырастали новые нравственные перспективы: на смену универсальному человеку эпохи Просвещения пришел исторически конкретный человек со своими частными интересами, с гуманными идеалами терпимости, равенства, свободы мысли и духовной независимости.

Литературная судьба «Рукописи, найденной в Сарагосе» по-своему, но менее увлекательна, чем ее содержание. Роман, изданный в ничтожном количестве экземпляров, почти не был известен современникам. В 1808 году на страницах выходившего в Петербурге на немецком языке журнала «Ruthenia» появилась «История Зото» с характерным примечанием: «Отрывок из необыкновенно занимательного романа, который был недавно издан в Петербурге и сразу же стал величайшей редкостью, поскольку автор, начавший свою работу в Испании и окончивший ее в буквальном смысле близ Китайской стены, напечатал сие творение в количестве ста экземпляров». Сходные впечатления высказал в 1825 году в «Сыне отечества» И. И. Греч: «Любители истории и литературы долго будут оплакивать преждевременную кончину сего ученого, умного, преисполненного талантами писателя. Я храню как драгоценность странный его роман «Manusrit trouve a Saragosse», начатый в Сьерра-Морене и оконченный у подошвы Китайской стены! Он напечатал только пятьдесят (!) экземпляров этого сочинения, без заглавия, без счета страниц, без конца — курсивными буквами!» Вскоре после казни декабристов, в 1828 году, П. А. Вяземский писал: «Как герой романа Потоцкого, который где бы ни был, что бы ни делал, а все просыпался под виселицами, так и я: о чем ни думаю, как ни развлекаюсь, а все прибивает меня невольно и неожиданно к пяти ужасным виселицам, которые для меня из всей России сделали страшное лобное место».

Этими отзывами исчерпываются высказывания о романе Потоцкого в русской печати первой трети XIX века. Не многим больше было читателей, но среди них был Пушкин.

По-видимому, Пушкин познакомился с «Рукописью, найденной в Сарагосе» на юге России, возможно, в Тульчине в феврале 1821 года.

После возвращения из Эрзурума, в начале 1830 года, Пушкин приобрел книгу Потоцкого «Voyage dans les steps d'Astrakhan et du Caucase» (Paris, 1829) («Путешествия в Астраханские и Кавказские степи»). Это издание, подготовленное известным ориенталистом и учеником Потоцкого Г.-Ю. Кляпротом по рукописи, полученной из Филадельфии, содержит интересные замечания издателя о романе Потоцкого: «Помимо научных сочинений, граф Ян Потоцкий напи сал необыкновенно интересную повесть, лишь частично опубликованную; ее содержание составляют приключения испанского дворянина мавританского происхождения, родом из Гомелесов. В повести этой автор бесподобно изображает обычаи испанцев, мусульман и жителей Сицилии, характеры людей переданы с большой истиной, словом, это одна из самых привлекательных книг, которые когда-либо были написаны. Существуют, увы, лишь несколько ее рукописных копий, та же, которая была прислана в Париж для издания, остается в руках особы, которая должна была ее просмотреть перед опубликованием. Будем надеяться, что одна из пяти копий, которая, как мне известно, находится в Польше и России, рано или поздно появится на свет, ибо эта книга, подобно Дон-Кихоту или Жиль Блазу, никогда не состарится». Эти сведения заинтересовали Пушкина, и по его просьбе графиня Е. К. Воронцова предприняла поиски рукописи романа, обращаясь к родным Потоцкого; но эти усилия не увенчались успехом, о чем она сообщила в письме от 26 декабря 1833 года. Тогда же Пушкин приобрел два парижских издания 1813 и 1814 годов. По воспоминаниям Вяземского, которые можно отнести приблизительно ко второй половине 1820-х—1830-м годам, «Пушкин высоко ценил этот роман, в котором яркими и верными красками выдаются своеобразные вымыслы арабской поэзии и не менее своеобразные нравы и быт испанские». Свидетельство Вяземского подтверждается самим поэтом, подчеркнувшим в «Путешествии в Арзрум» (1835) верность и «занимательность» описаний Потоцкого.

Для поэтики Пушкина верность и яркость — понятия, чаще всего не совпадающие. «Яркость» для поэта почти всегда была синонимом субъективности, односторонности, нарушавшей жизненное правдоподобие. Потоцкий же предлагал редкий случай слияния фантастического вымысла с правдоподобием, экзотического своеобразия с истиной чувств, фактической точности с поэтичностью.

Академик М.П. Алексеев включает роман Потоцкого в круг «испанских чтений» Пушкина. Польский исследователь М. Топоровский полагает, что произведения Пушкина «Египетские ночи» и незаконченная поэма об Агасфере связаны с чтением «Рукописи, найденной в Сарагосе». В «Цыганах» можно усмотреть некоторое сходство с «Авадоро»: «Алеко, как и герой «испанского романа», оставил «неволю душных городов» и нашел пристанище в цыганском таборе. Отдельные ситуации устного пушкинского рассказа «Уединенный домик на Васильевском», опубликованного в записи В. П. Титова в «Северных цветах на 1829 год» под псевдонимом Тит Космократов, напоминают «Историю Тибальда де ла Жакьера».

Интересно, что незадолго до своей трагической кончины Пушкин снова обратился к роману польского автора.

Стихотворение «Альфонс садится на коня...» создавалось, когда Пушкин работал над материалами пугачевского бунта и «Капитанской дочкой», и может рассматриваться как попутный «этюд», отразивший сокровенные переживания самого поэта. Мотив виселицы, впервые появившийся в рисунке 1821 года и слившийся после казни декабристов со сложным комплексом историко-философских и нравственно-политических проблем, глубоко волновавших поэта, прошел через все его творчество. Стихотворение «Альфонс садится на коня...» навсегда останется прекрасным памятником восприятия «Рукописи, найденной в Сарагосе» в русской литературе.

Судьба романа Потоцкого на Западе отличается немалым своеобразием. В истории новой литературы трудно найти произведение, которое послужило бы источником для столь бесстыдных (и крайне интересных в историко-литературном смысле!) плагиатов, как «Рукопись, найденная в Сарагосе».

Серьезные подозрения в плагиате падают на Ш. Нодье (1783—1844), драматурга, романиста, одного из известных тогда мастеров французской прозы. Как предполагает Р. Кайуа, у него была единственная во Франции рукописная копия романа, о которой писал Г.-Ю. Кляпрот. В 1822 году он включил в свой томик рассказов о призраках («Infernaliana») «Историю Тибальда де ла Жакьера», не упомянув ни словом об источнике. Это был первый, но не единственный плагиат из Потоцкого.

Граф де Куршан (псевдоним Мориса Кузена), известный знаток мемуарной литературы XVIII века, в изданных в 1834—1835 годах «Мемуарах маркизы де Кроки», бывших плодом его фантазии (мемуары маркизы были сожжены после ее смерти), присваивает историю Джулио Ромати. В третьем томе своих псевдовоспоминаний «маркиза» с восхищением отзывается о мемуарах Калиостро (это чистый домысел Куршана, поскольку Калиостро никогда не писал мемуаров) и приводит несколько отрывков из них. Это были «История герцогини Монте-Салерно» и другие рассказы из романа Потоцкого.

Обрадованный безнаказанностью, а также успехом «Мемуаров маркизы де Креки», Куршан предпринял еще более дерзкое литературное ограбление. В начале октября 1841 года в газете «La Presse» стали печататься отрывки якобы из мемуаров Калиостро под названием «Роковая долина» и «История дона Бенито де Альмуневар». Но уже 13 октября «Le National» выступила с разоблачением: мемуары Калиостро оказались буквальной перепечаткой парижских изданий романа Потоцкого. Во время процесса, который затеяла «La Presse», желая получить за «бесчестие» 25 000 франков, Куршан пытался защищаться и обвинил, в свою очередь, в плагиате... некоего генерала Паца, уже покойного. Последний якобы «коварно издал» в 1813 году без ведома Куршана его рукопись и проставил на ней свои инициалы. Поскольку они совпадали с инициалами Потоцкого, а покойный генерал не мог возражать, адвокат Куршана надеялся выиграть дело. Но спор был решен представленным суду экземпляром петербургского издания, которое Потоцкий подарил с собственноручной надписью генералу Сеноверу, сотрудничавшему с ним в «Северных известиях».