Чтение онлайн

— Такимъ образомъ неизвстный былъ около убитаго оленя? Но не самъ-ли онъ убилъ оленя? Его честность — маска и это наводитъ на него тнь подозрнія. Но почему, ваше величество, вы подвергаете пыткамъ заключеннаго?

— Во-первыхъ, онъ не хочетъ исповдываться; это будетъ погибелью для его души. Но за его преступленіе его жизнь отнимается у него закономъ, и я непремнно хочу, чтобы онъ поплатился ею! Но также будетъ гибелью и для моей души допустить его умереть безъ покаянія и безъ отпущенія грховъ. Нтъ, съ моей стороны было бы сумасшествіемъ попасть изъ-за него въ адъ.

— Но представьте себ, ваше величество, что ему, можетъ быть, и не въ чемъ признаваться?

— Что касается до этого, то мы тотчасъ увидимъ. Я заставлю пытать его до смерти; это, бытъ можетъ, покажетъ, что ему дйствительно не въ чемъ признаваться и вы думаете, что это будетъ правда? Тогда я не буду нести кары за непризнаніе такого человка, которому не въ чемъ было признаваться, а потому и я буду спасена.

Таково было непоколебимое сужденіе тогдашняго времени. И было совершенно безполезно съ ними спорить; никакіе аргументы не могли ихъ разубдить въ этомъ; они также мало имли на нихъ вліянія, какъ волны на подводные камни. Самый просвтленный умъ въ стран не допустилъ бы, чтобы считали его предположеніе неправильнымъ.

Когда мы вошли въ камеру пытки, то моимъ глазамъ представилась такая картина, которая такъ и запечатллась въ моихъ мысляхъ. Я и самъ не желалъ этого вовсе. Туземный молодой человкъ, исполинскаго роста, лтъ тридцати съ небольшимъ, былъ положенъ на спину на рам; его ступни и кисти рукъ были связаны веревками, проведенными черезъ вороты съ каждаго конца. У страдальца не было ни кровинки въ лиц; его черты лица были мрачны и подернуты судорогою, а на лбу выступили капли пота. Съ каждой стороны стояли, наклонясь къ страдальцу, патеры; тутъ же былъ и палачъ; часовые были на мстахъ; по стнамъ курились факелы, поставленные въ спеціально устроенныя для этого; въ одномъ изъ угловъ ютилось бдное молодое созданье, лицо котораго выражало сильную скорбь, и полудикій блуждающій взглядъ ея глазъ невольно заставилъ бы содрогнуться каждаго; у ней на колняхъ лежалъ заснувшій ребенокъ. Лишь только мы вошли туда, какъ палачъ далъ легкій поворотъ механизму и вслдъ затмъ раздались два крика: изъ устъ страдальца и изъ устъ молодой женщины; но въ это время я также закричалъ и палачъ остановился, не посмотрвъ даже, кто кричалъ. Я не могъ видть такого ужаса; это убыло бы меня. Я попросилъ королеву позволить мн поговорить частнымъ образомъ съ заключеннымъ. Но на ея возраженіе я отвтилъ ей тихо, что не желалъ бы длать какой-либо сцены въ присутствіи ея слугъ, но все же не долженъ сворачивать съ пути; я представитель короля Артура и говорю отъ его имени; тутъ она убдилась, что должна мн уступать. Я просилъ ее только приказать этимъ людямъ повиноваться мн и потомъ оставить меня. Это было ей непріятно, но она должна была уступить, она удалилась скоре, чмъ я ожидалъ. Мн нуженъ былъ только отводъ ея собственнаго авторитета; уходя она сказала:

— Вы должны исполнить все, что вамъ прикажетъ этотъ господинъ. Это Патронъ.

Это было, конечно, самое убдительное слово; это было видно по лицамъ этихъ людей. Королевская стража выстроилась и вышла за королевою за дверь съ зажженными факелами; вскор не слышался подъ темными сводами отзвукъ ихъ равномрныхъ шаговъ. Я снялъ заключеннаго съ его рамы, уложилъ его въ постель, перевязалъ его раны и далъ ему выпить вина для подкрпленія силъ. Женщина подошла ближе и смотрла на это съ любопытствомъ, съ любовью, но вмст съ тмъ и крайне застнчиво, точно какъ человкъ, боящійся новаго повторенія; она попробовала было приложить руку ко лбу мужа, но тотчасъ отскочила назадъ, когда я совершенно безсознательно повернулся къ ней. Положительно было жаль на нее смотрть.

— Послушайте, — сказалъ я ей, — приласкайте его, подойдите къ нему, не обращайте на меня вниманія.

Они посмотрла на меня и въ ея глазахъ выражалась благодарность, какъ въ глазахъ животнаго, когда вы его накормите или приласкаете и оно это понимаетъ. Она положила ребенка, подошла къ мужу, наклонилась къ нему, провела рукою по его волосамъ, а изъ ея глазъ струились слезы. Мужъ нсколько ожилъ и бросилъ на жену ласкающій взоръ — все, что онъ могъ пока сдлать. Теперь я нашелъ, что было время выслать всхъ и остаться мн одному съ этой семьей, что я, конечно, и сдлалъ; когда вс ушли, я сказалъ:

— Теперь, мой другъ, разскажите мн другую сторону вашего дла, я знаю только одну.

Но этотъ человкъ покачалъ головою въ знакъ отказа. Но женщина взглянула на меня радостнымъ взоромъ — такъ мн показалось, по крайней мр, и я продолжалъ:

— Вы знаете меня?

— Да; въ королевств Артура вс васъ знаютъ.

— Если моя репутація дошла до васъ, то вы не должны опасаться говорить при мн.

Но тутъ вмшалась женщина.

— Ахъ, добрый сэръ, уговорите его; вы можете это сдлать. Ахъ, онъ такъ страдаетъ и все это ради меня, ради меня! И какъ мн это вынести? Я предпочла бы лучше видть его смерть, тихую спокойную смерть. О, мой Гуго, я не могу этого вынести.

И она стала ползать у меня въ ногахъ и умолять. Умолять, о чемъ? О смерти мужа? Я никакъ не могъ разобраться въ этой путаниц. Но Гуго прервалъ ее:

— Довольно! Ты сама не знаешь, чего просишь. Разв можно желать тому, кого любишь, покойной смерти? Я, право, думалъ, что ты знаешь меня лучше.

— Хорошо;- сказалъ я, — я никакъ не могу этого понять. Это просто загадка. Теперь…

— Ахъ, дорогой лордъ, не правда-ли, вы уговорите его? Подумайте, какъ мн больно смотрть на его мученія! Охъ, а онъ не хочетъ говорить! между тмъ, какъ все спасеніе заключается въ благословенной тихой смерти.

— Но что вы говорите такое? Онъ выйдетъ отсюда свободнымъ и здоровымъ человкомъ… ему вовсе и не нужно умирать.

Блдное лицо страдальца прояснилось, а женщина бросилась ко мн, удивленная такою неожиданною радостью, и воскликнула:

— О, онъ спасенъ! Да это слово короля, сказанное устами слуги короля Артура, а слово короля это золото!

— Хорошо; теперь вы убдились, что мн можно врить. Почему же вы раньше мн не врили?

— Кто сомнвался? Только не я и не она.

— Тогда почему вы мн не разсказали вашей исторіи?

— Вы не давали никакого общанія; въ противномъ случа все было бы иначе.

— Я вижу… вижу… но, однако, теперь я думаю, что ничего не вижу. Вы терпли пытку и не хотли признаться; это доказываетъ, что вамъ не въ чемъ было признаться.

— Мн, лордъ? Какъ это такъ? Я и убилъ оленя!

— Вы? Въ такомъ случа это крайне запутанное дло…

— Дорогой лордъ, я умоляла его на колняхъ, чтобы онъ признался, но…

— Вы просили? О, это становится все запутанне и запутанне. Но почему вы хотли, чтобы онъ это сдлалъ?

— Это могло бы дать ему скорую смерть и избавить его отъ мученій.

— Хорошо, это весьма естественная причина. Но ему вовсе не нужно было скорой смерти.

— Ему? Онъ, конечно, этого желалъ.

— Но почему же онъ тогда не признался?

— Ахъ, милостивый сэръ, не могъ же я оставить жену безъ хлба и крова.

— О, золотое сердце, теперь я все понимаю! Неумолимый законъ отбираетъ имущество признавшагося преступника и пускаетъ по міру его вдову и сиротъ. Они могли бы замучить васъ до смерти, но безъ вашего признанія не имли бы права обобрать вашу жену и вашего ребенка. Вы постояли за нихъ, какъ настоящій мужчина; а вы, врная жена и справедливая женщина, вы готовы были купить ему избавленіе отъ мученій цною своего собственнаго голоданія и затмъ смерти; да, надъ этимъ стоитъ призадуматься, такъ какъ вашъ полъ ни передъ чмъ не остановится, когда вы намрены обречь себя на самопожертвованіе. Я зачислю васъ обоихъ въ мою колонію; вамъ тамъ будетъ хорошо; это такая колонія, гд я посредствомъ изслдованія и очищенія превращаю автоматовъ въ людей.

Я устроилъ все это такимъ образомъ и отослалъ заключеннаго домой. У меня было сильное желаніе предать пытк и исполнителя, но не потому, что онъ былъ оффиціальное лицо, добросовстно исполняющее свое дло, — нельзя порицать человка за хорошее исполненіе его обязанностей, — но потому, что мн желательно было отплатить ему за вольное обращеніе съ молодой женщиной и за другія причиненныя ей оскорбленія. Патеры разсказали мн объ этомъ и требовали, чтобы онъ былъ наказанъ. Это доказывало, что не вс патеры были обманщиками и эгоистами; но многіе, пожалуй, даже большинство изъ нихъ, въ особенности т, которые вращались въ сред простого народа, были искренни, чистосердечны, сочувствовали человческимъ тревогамъ и страданіямъ и старались ихъ облегчать. Плохіе патеры — такое зло, которому нельзя помочь, поэтому я рдко раздражался этимъ и посвящалъ этому не боле нсколькихъ минутъ за разъ; у меня не было въ привычк задумываться надъ такими вещами, которыхъ нельзя искоренить. Но я даже и не любилъ думать объ этомъ, такъ какъ это именно было такое дло, которое могло примирить народъ съ господствующею церковью.