Чтение онлайн

Темно-коричневые, как будто обожженные стены. Широкие полусгнившие доски под ногами. Мишель сразу узнала эту комнату. Только во сне окна были с белыми рамами. А здесь – почерневшие от времени, с треснувшими, давно не мытыми стеклами. И на стенах кое-где висели выцветшие обрывки бумаги. Подойдя ближе, Мишель поняла, что это старые афиши. На одной можно было с трудом различить одетого в кожаную куртку юношу, который держал в руках гитару.

– Это он? – обернулась Мишель к бабушке.

– Нет, ну что ты, это какой-то солист известного ансамбля. Аркаша ведь очень хотел прославиться. Это была его мечта – стать известным музыкантом.

– Понятно, – Мишель еще раз обвела взглядом комнату.

Ей стало неловко за себя, за то, как часто в последние годы она применяла в оформлении модный дизайнерский прием под названием «искусственно состаренный». Требовала покрасить потолок «разводами» или воспроизвести на стенах потеки воды. А сколько досок «продрали» рабочие под ее руководством, стремясь во что бы то ни стало придать им обшарпанный вид? «Сделать интерьер с историей» – так все эти действия называла Мишель, когда читала лекции в школе дизайна. А сейчас вдруг поняла, какая это пошлость – пытаться сотворить то, что время совершит и без твоей помощи. И ничего хорошего в «состаренности» нет. Наоборот, из этой комнаты надо все выломать, вынести, потом хорошенько ее почистить, просушить и отремонтировать заново. Да так, чтобы блестели свежей краской и полы, и окна, и двери. Впрочем, только сейчас Мишель заметила, что никаких дверей в комнате нет, кроме входной, сделанной из фанеры и разрисованной неприличными картинками. «Граффити – еще одно модное направление», – вздохнула Мишель и почти возненавидела то, чем занималась последние десять лет. Фальшь, дешевые декорации и пошлость – вот и все, из чего состоял декор, за который люди готовы были платить огромные деньги. «Правда, – подумала Мишель, – если бы хоть кто-то из ее клиентов увидел эту комнату, то больше никогда в жизни не выбрал ничего “искусственно состаренного”».

– Бабушка, но как он мог здесь жить?

– А больше негде было. У меня совсем маленькая квартирка, правда, со всеми удобствами – театр дал лет двадцать назад. Аркаша тогда не захотел переезжать, а потом не мог уже.

– Он много пил? – решила Мишель не церемониться.

– Не много – он всегда был пьяный. Или как пьяный, я уж и перестала различать, – спокойно ответила бабушка. – Но он любил эту комнату. Говорил, что здесь хорошо писать музыку и играть.

– Почему?

– Так в доме нет никого – это же старый немецкий фонд, все жильцы выехали давно. Вот Аркаша и мог играть на гитаре с утра до ночи. Он ночной житель-то был.

– А у тебя не сохранились его фотографии?

– Вроде нет, – вздохнула Елизавета Кирилловна. – Хотя где-то была фотография, которую он на паспорт делал когда-то, ему тогда было лет тридцать. Я еще с нее хотела сделать портрет на памятник. Но это же только через год. Подожди-ка, давай поищем, коль мы с тобой зашли. Да и вдвоем не так страшно.

Мишель даже представить себе не могла, где бабушка собирается искать фотографию – в комнате не было абсолютно никакой мебели, даже кровати. Но бабушка уверенно, стуча каблуками, подошла к печке, запустила вглубь руку и достала помятую коробку из-под конфет с букетом ярко-алых роз на крышке.

– Вот, может быть, здесь. – Она смахнула пыль и открыла коробку.

Мишель подошла ближе и заглянула через плечо.

Коробка почти доверху была забита корешками квитанций денежных переводов. На одном Мишель смогла прочитать: «Москва, А.Г. Ардов».

«Папа присылал Аркадию деньги, – осенило Мишель. – И не только на похороны, но и всю его жизнь. Зачем? За что он платил?»

– Вот, смотри, – протянула бабушка крошечную черно-белую фотографию.

Мужчина улыбался так, как улыбается человек, которого впереди ждут только успех и счастье. У него были темные глаза, хорошо очерченный рот и волевой подбородок. Мишель еще раз осмотрела комнату – лицо на фотографии и царившая вокруг разруха никак не вязались. Она была уверена, что если бы этот красавец вдруг каким-то чудом узнал, в каких декорациях пройдут последние годы его жизни, то он бы искренне рассмеялся. Мужчины с волевыми подбородками не живут в таких условиях! Они созданы для того, чтобы побеждать, чтобы их любили женщины. Наверное, когда-то все это было и в жизни красавца-мужчины с фотографии, а потом что-то сломалось.

– Красивый, – только и смогла произнести Мишель, привалившись к стене. Неожиданно она почувствовала, как сильно устала. Но присесть было не на что.

– Я всегда верила в него, – улыбнулась бабушка и прижала к себе коробку из-под конфет.

Издали даже могло показаться, что она держит в руках букет цветов как актриса, которая вышла на поклон под аплодисменты публики. Но сейчас зритель у нее был один.

– Расскажи, почему они расстались с мамой, – попросила Мишель и села на пол, не боясь испачкать свое роскошное черное пальто. Ведь, в конце концов, это был ее родной дом, а дома, как известно, и стены помогают.

Бабушка вздохнула и вдруг легко опустилась рядом. Мишель не могла не восхититься, с каким изяществом и грацией она это проделала.

– Они встретились, когда учились в консерватории в Петербурге, тогдашнем Ленинграде, – начала Елизавета Кирилловна хорошо поставленным голосом.

Мишель даже показалось, что сейчас она выслушает не историю встречи и расставания своих родителей, а радиопостановку любовного романа. Интонации бабушкиного голоса завораживали и уносили в прошлое.

– Оба приехали из прибалтийского города. Оба были красивы и талантливы. Он мечтал стать гитаристом, а она грезила о карьере оперной певицы. И так случилось, что с первого взгляда они полюбили друг друга. Почему-то в родном городе они ни разу не столкнулись, а узнали друга друга только в северной столице. Они были самой красивой парой в консерватории – их даже как-то пригласили сняться на какой-то советский плакат, символизирующий вечную любовь. Еще бы! Он – высокий, стройный, с пронзительными карими глазами. Она – изящная синеглазая брюнетка. Но потом случилось так, что им пришлось вернуться в родной город – после окончания консерватории для них не нашлось места ни в одном театре или музыкальном коллективе Петербурга. Но это не расстроило их – ведь они любили друг друга и верили, что все впереди. Правда, он неожиданно увлекся эстрадой и хотел создать свой вокально-инструментальный ансамбль. Она этой его мечты не разделяла, но им казалось, что ничего страшного в этом нет. Она будет петь романсы и оперные партии, а он прославится и начнет собирать стадионы. Они вернулись домой. Она выступала в клубах, в ресторанах. Он тоже попробовал петь, но голос был слабый и ничего не получилось. Тогда пришлось зарабатывать себе на жизнь уроками игры на гитаре. Так они прожили два года. Она все время спрашивала его, когда же они уедут в Москву или Ленинград? Но он молчал. У него не было ответа на этот вопрос. А потом ей предложили выступать на теплоходе, который курсировал по Черному морю. Пять месяцев в году, полный пансион и неплохой гонорар. Она согласилась и уехала. Он ждал ее и так сильно тосковал, что даже впервые в жизни сочинил несколько песен. Но когда она вернулась, то заявила, что уходит, – встретила настоящего мужчину, начинающего, но очень талантливого юриста. И главное, ее новый возлюбленный живет в Москве, значит, карьера в столичных театрах ей обеспечена. Скандал был страшный! Он порвал и сжег все записи посвященных ей песен. Когда она собрала вещи, наглотался таблеток. Наверное, певица еще хоть немного любила своего гитариста, потому что, вздохнув, распаковала чемодан и… осталась дома. Через какое-то время у них родилась дочь Маша. И с этого момента вся их жизнь пошла кувырком. Денег не было. Его никто никуда не приглашал. Он потихоньку начал пить – сначала коньяк, вино, потом водку. А там уж понеслось! Неожиданно он собрал коллектив музыкантов, с которым, по его словам, репетировал с утра до вечера. Так это было или нет – никто не знает, но домой он приходил под утро. И как-то, вернувшись домой на заре, увидел, что жена и трехлетняя дочка исчезли. И только на столе белел листок бумаги. Он не с первого раза прочитал все, что там было написано. Но постепенно разобрался. «Аркадий, прости, мы с Машей уехали в Москву. Александр пришлет тебе необходимые бумаги для развода и усыновления. Пожалуйста, не спорь и все подпиши. Не ломай жизнь мне и ребенку. Светлана». Так он остался один. Последующие годы его жизни прошли как в тумане – быстро и невыразительно. А потом он умер. Все!

Мишель испугалась, что бабушка сейчас встанет и «выйдет на поклоны». И что ей тогда делать? Аплодировать такой пустой и такой страшной истории жизни человека, который был ее отцом?

– Бабушка, этот сюжет очень подходит для сериала. Ну а как было на самом деле? – спросила Мишель, понимая, что ни на шаг не приблизилась к правде.

– Зачем тебе это знать? – Бабушка тут же из рассказчицы душещипательных историй превратилась в «старушенцию», которую боится весь театр и особенно артист Мельников. – Ты хочешь знать, что Аркадий умер, будучи уверенным, что ты не его дочь? Поэтому он так легко согласился, чтобы ты из Марии Аркадьевны превратилась в Мишель Александровну. А ты думаешь почему? Да, его предали все.

«Даже ты! – чуть не сорвалось у Мишель. – Бросила единственного сына, занималась своими любовниками, театром, бог знает чем еще, только не родным сыном. А теперь сидишь на полу и рассказываешь сентиментальные истории, которых в жизни почти не бывают. Или в сериалах не врут?» Но вместо этого Мишель спросила:

– Так за что же Александр Генрихович присылал ему деньги? За что платил?

– Не знаю … – пожала худыми плечами бабушка.

– Понятно.

Мишель уже было все равно. Она хотела только одного – добраться как можно быстрее до отеля, принять душ и лечь спать. А утром сдать пальто в химчистку и забыть об этой комнате своего детства как можно скорее.

– Да, я действительно ничего больше не знаю, – сказала бабушка. – Спроси у своей матери. Может, она скажет тебе правду. Это я тут создала ее прекрасный образ. А в жизни она повела себя как предательница. Она не должна была бросать Аркашу, не должна!

– Ты же сама сказала, что с тонущего корабля нужно бежать.

– Во-первых, тогда он еще не тонул, – отчеканила Елизавета Кирилловна. – А во-вторых, да, я сказала, но я так никогда не думала. Просто тебя не хотела сразу расстраивать. А мать твоя…

– Не надо, бабушка, – решительно остановила ее Мишель. – Я ничего плохого не хочу слышать про маму. И мне, кстати, понравился ее романтический образ, который ты так убедительно создала.

– Да, я хорошая актриса, но… – не сдавалась бабушка.

Несмотря на то что раньше они никогда не встречались, эти две женщины были слишком похожи и всегда стремились к тому, чтобы последнее слово оставалось за ними. Бабушка и внучка. Это многое объясняет. Впрочем, именно сейчас Мишель решила уступить.

– Пожалей меня, – по-детски попросила она. – Я хотя бы наверняка знаю, кто моя мать. А это совсем немало.

Она вдруг почувствовала, что соскучилась по матери. Наверное, на ее лице отразилось что-то, испугавшее бабушку. Внучка как будто стала стремительно от нее удаляться и мыслями была уже не здесь, не в этой насквозь прогнившей комнате своего детства.

– Ты еще приедешь ко мне? – неожиданно спросила Елизавета Кирилловна так жалобно, будто собралась просить милостыню.

Мишель не могла понять – играет она или переживает по-настоящему? Неужели нормальный человек может так легко жонглировать эмоциями?

Вдруг Елизавета Кирилловна заплакала – громко, навзрыд. «Господи, – подумала Мишель. – Никакая она не стальная и не равнодушная, просто рядом с ней так давно нет человека, который готов был бы ее утешить, да и просто выслушать».

– Конечно, бабушка, я приеду. И не важно, что ты сейчас мне рассказала. Не важно, кто кому родной или нет. Я люблю тебя, и это главное. Понимаешь?

– Да, да, – слишком часто, по-старушечьи закивала бабушка, и очки слетели с ее лица.

Мишель наконец-то увидела ее глаза – когда-то ярко-синие, а сейчас будто запорошенные серой пылью. И пыль эта забилась в морщины, сделав их еще более явными, почти нарисованными.

Это были глаза очень красивой женщины, с которой случилась обычная история – она постарела.

«Как много глаз у одиночества», – с тоской подумала Мишель и еще сильнее сжала сухую, обтянутую тонкой, как пергаментная бумага, руку своей бабушки.

– Какая у тебя сумка замечательная, – произнесла Елизавета Кирилловна с плохо скрываемой завистью, когда они прощались. – Яркая, нарядная и мягкая, наверное, как бархат. Всегда о такой мечтала.

Мишель догадалась, чего ждет от нее бабушка. Но сделала вид, что не поняла, и произнесла немного извиняющимся тоном:

– Я подарю тебе точно такую же. Хорошо? Но только чуть позже – в следующий раз приеду и обязательно привезу.

– Конечно, конечно, – покачала головой бабушка.

Когда он будет, этот следующий раз? Она была женщиной с большим опытом и прекрасно знала: если что-то не дарят сразу, то не стоит и ждать.

– Нет, я не забуду, – горячо начала переубеждать ее Мишель. – Я в следующий раз привезу точно такую же, только новую.

– Не волнуйся, я понимаю. Тебе ее, наверное, мужчина подарил, – игриво улыбнулась бабушка. – Который? Тот, который женат, или тот, который просто хороший парень?

Мишель ничего не ответила и быстро перевела разговор на другую тему. Не могла же она сказать, что на дне этой сумки лежат те самые обрывки, на которых записаны последние десять лет ее жизни.

Она попрощалась с бабушкой и отправилась в отель. К себе ночевать Елизавета Кирилловна ее не пригласила – для этого они пока еще слишком плохо знали друг друга.

По дороге Мишель заехала в круглосуточный магазин и в отделе хозяйственных товаров купила тюбик клея, который, если верить аннотации, способен был спасти и заново воссоединить все что угодно – бумагу, кожу, бетон и даже железо.

Обрывков было так много и они были такие мелкие, что в первую минуту Мишель растерялась: никогда в жизни не собрать ей эти клочки заново в единое целое. Она снова загадала: если сумеет и не сдастся, тогда случится чудо, тогда бабушка права. Александр Генрихович – ее родной отец. А все то, что произошло за десять лет и последние несколько месяцев, – ерунда, досадное недоразумение.

Мишель казалось, что она собирает заколдованный пазл, в котором ни одна деталь ни в какую не хочет стыковаться с другой. Она выбирала один обрывок письма за другим, прикладывала так и эдак – картинка не складывалась. Мишель почти отчаялась, но потом вспомнила те самые слова, которые так часто слышала в детстве: «Иногда самая сложная проблема имеет самое простое решение». И она начала сначала. Выбрала обрывки, на которых были написаны цифры, указывающие год. Потом Мишель вспомнила, что именно происходило с ней в это время и о чем она могла писать отцу. Так, шаг за шагом, она восстанавливала свою прежнюю жизнь. Это было сложно, порой казалось, что нужный кусок письма найти невозможно. Может быть, он улетел, когда она рвала письма на горячем балтийском песке? Но она не сдавалась, снова и снова перебирала обрывки, подыскивая нужный.

К утру на полу ее номера, как мозаика, лежали десять составленных из кусков писем. Мишель вырвала из блокнота листы бумаги и старательно наклеила на них обрывки. Она вспомнила, как на занятиях по изобразительному искусству в школе они делали что-то подобное. Действительно, восстановленные послания выглядели так, словно были сделаны детской рукой.

Мишель была счастлива! Она выполнила трудное задание. Значит, у нее, несмотря ни на что, появился шанс. Радость так переполняла ее, что захотелось позвонить Глебу и похвастаться. Но Мишель взглянула на часы и поняла, что сейчас он, скорее всего, спит. Но дело было даже не в этом. Она и сама пока не знала, что она могла сказать ему в этот ранний час.

Первым рейсом Мишель улетела в Москву.

Она ждала чуда. И ей казалось, что она его наконец-то заслужила.

– Папа, это тебе.

Мишель протянула ему тщательно склеенные письма и улыбнулась. Слишком радостно, слишком на показ. Так она хотела скрыть постигшее ее разочарование. В ее воспоминаниях отец по-прежнему был сильным, красивым и уверенным в себе. Но сейчас напротив Мишель сидел совсем другой человек – пожилой, немного растерянный и очень уставший. То ли именно сегодня, то ли вообще от жизни. Мишель стало его жаль.

– Папа, – прошептала она, боясь, что не выдержит и разрыдается. – Я хотела тебя попросить…

– О чем? – спросил Александр Генрихович. – О деньгах?

Мишель поняла, что плакать она не будет. Ей захотелось спросить у него – самого умного человека на свете, – почему, как только она хочет сказать мужчине, что любит его, он тут же предлагает ей деньги? Что это за такой странный феномен?

– Если честно, то сначала я хотела у тебя попросить денег на дом. Но сейчас я поняла, что не нужно, я сама все решу. Я пришла не за этим.

– А зачем? – спросил отец, подозвал официанта и попросил еще кофе. Так, как будто они последний раз виделись с Мишель не десять лет назад, а позавчера. – Извини, у меня не так много времени. Ты хорошо выглядишь.

Она действительно в этот день хорошо выглядела – постаралась. Черный брючный костюм, белая блузка. Просто и эффектно. И конечно, сумка из алой, мягкой, как бархат, кожи. Когда она доставала из нее склеенные из кусков письма, то ждала хоть какой-то реакции – удивления, иронии. Но только не этого равнодушного взгляда уставшего от жизни человека. А может быть, дело было совсем не в этом, а в том, что много лет назад что-то треснуло между ними, и они, оттолкнувшись друг от друга, как льдины в океане, поплыли каждый в свою сторону. И расстояние между ними становилось все больше и больше, пока не превратилось в бесконечность, преодолеть которую почти невозможно. Но сейчас Мишель понимала, что не может упустить свой шанс. Когда еще им удастся встретиться? Она и так звонила отцу в офис неделю, пока секретарша наконец-то снизошла и записала их встречу в план босса. «У Александра Генриховича очень много дел. Вы понимаете это?» Когда она произнесла это в который раз, Мишель не выдержала и устроила скандал. Как ни странно, подействовало. Через сутки они с отцом сидели в кафе. Но говорить им было особенно не о чем.

– Папа, я хотела спросить тебя про Князя и про его дом, – начала Мишель и накрыла ладонью склеенные письма. – Ты защищал его?

– О! Это так давно было! – оживился Александр Генрихович. – Приходил когда-то давно ко мне этот бандит. Просил его защищать. Но там была какая-то грязная история – его подозревали в убийстве девушки, кажется, проститутки. Мои люди покопались и сказали, что там не все чисто. Скорее всего, он убил ее из ревности. Но к счастью, потом этот Князь больше не появился. Наверное, нашел кого-то подешевле. Или посговорчивее.

– А ты бы стал его защищать, если бы наверняка знал, что он убил?

– Мишель, не будь ребенком, я адвокат. И знаю, что обычно ничего не известно наверняка. Значит, у каждого человека есть шанс быть оправданным. А почему тебя интересует этот Князь? Он, кажется, погиб при каких-то странных обстоятельствах. Ты пришла поговорить о нем?

– Нет, – покачала Мишель головой и снова протянула ему письма. – Я хочу, чтобы ты их прочитал.

– О чем здесь? – Александр Генрихович надел очки без оправы и, прищурившись, внимательно посмотрел на листки.

– О том, как я жила без тебя десять лет.

– Это упрек?

– Может быть.

– Напрасно, – Александр Генрихович снял очки и потер глаза, как будто в них попала песчинка. Они тут же покраснели и начали слезиться. – Чертова аллергия, откуда она взялась на мою голову?

«Он тоже боится того же, чего и я, – расплакаться», – догадалась Мишель. Ей стало жаль Александра Генриховича.

– Мишель, – начал он чуть звенящим голосом. – Я знаю, что ты винишь меня во всем. Я даже знаю, что в этих письмах. Ты была самой лучшей дочерью на свете, потом влюбилась, а папа-негодяй выгнал тебя.

– Я никогда не думала, что ты – негодяй, – прошептала Мишель.

– Неважно, что ты думала. Но на самом деле все было совсем не так. Ты не была хорошей дочерью последние годы. Вспомни все, только досконально. Как ты жила?

– Это что? Допрос? – опешила Мишель.

– Если хочешь, да, допрос. Сомнительные компании, приходы на рассвете, запах то алкоголя, то еще чего-то похуже.

– Папа, это было всего один раз, – чуть не расплакалась Мишель. Она не хотела вспоминать себя ту, прежнюю. Она и сама уже давно забыла, какой-то когда была. В ее памяти все это было стерто раз и навсегда.

– Неважно! Я адвокат и знаю, как легко ломаются люди! – воскликнул Александр Генрихович. – То, что было хотя бы раз, непременно повторится, если человек полностью не поменяет программу своей жизни. А ты ничего не хотела менять. Ты плавно превращалась в дочку успешного папы, которой ничего в этой жизни не интересно. В бездельницу, которая умирает от скуки. А потом появился этот пройдоха, этот авантюрист. Как я должен был поступить?

– Но зачем было выгонять меня на десять лет? – с отчаянием прошептала Мишель. – Такие сроки дают не сбившейся с пути дочери, а тому, кто совершил тяжкое преступление.

– Так вышло. Я и сам не знал, что все так сложится. Мне всегда казалось, что я лучше других знаю силу слов. Но даже и не предполагал, что она может быть столь разрушительной. Прости меня, если сможешь…

Александр Генрихович закрыл лицо руками. Плечи его вздрагивали. Мишель поняла, что хоть это и жестоко, но она должна задать этот вопрос именно сейчас:

– Папа, я встречалась с бабушкой. И она сказала, что…

– Мишель, – отец оторвал руки от лица, – ты хочешь знать правду? Кто твой отец – я или он? Зачем? Что это изменит? Аркадий мертв. Да, вы во многом похожи. Но это ничего не значит. Ведь я, несмотря ни на что, люблю тебя. Или ты хочешь рассказать мне про голос крови?

– Нет, – покачала головой Мишель. – Я хотела сказать тебе не про кровь. А лишь про то, как скучала без тебя все эти годы.

– Знаешь, получилось забавно… Я ведь тоже написал тебе письмо, правда, всего одно. И очень короткое. Но если ты все-таки хочешь знать правду…

– Я не буду его читать, папа.

– Почему?

– Потому что сейчас это уже не важно.

Мишель показалось, или отец действительно вздохнул с облегчением?

Александр Генрихович уселся в автомобиль. Достал из портфеля аккуратно сложенный лист бумаги, развернул и прочитал: «Мишель, мне очень трудно сказать тебе это. Поэтому я решил написать. Я не знаю, что это – мой оправдательный или обвинительный приговор. Как будет, так будет. Но каждый человек имеет право знать о себе то, что он на самом деле хочет знать. Тебя мучает вопрос, кто твой отец? Буду предельно точен и краток. Так сложились обстоятельства, что у меня никогда не могло быть своих детей. Но сейчас я, признаться, не жалею об этом. Потому что и тебя, и твоего маленького брата я люблю и считаю самыми дорогими для меня людьми на свете. Папа».

А затем Александр Генрихович, улыбаясь, тщательно порвал лист бумаги на такие мелкие клочки, чтобы склеить их было невозможно ни при каких обстоятельствах.

Да, они с Мишель по-прежнему были далеки друг от друга, и пока жизни их не очень-то пересекались. Но они сделали первый шаг. И шаг этот был продиктован любовью. А значит, еще совсем немного, и все у них снова станет общим: ссоры отца с дочерью, семейные праздники и Новый год. Все, как раньше, хотя и немного по-другому…