Япония Лики времени. Менталитет и традиции в современном интерьере.
Шрифт:
К пострадавшей стороне обращались тоже во множественном числе. Даже если ущерб был нанесён одному конкретному человеку, просили прощения у всего сообщества, к которому он принадлежал. Это могла быть местная профессиональная гильдия, жители соседней деревни, состав постоялого двора и т. д. Чтобы показать это, письмо начинали со специальных обращений, например, «вся ваша семья» (синруйтю). Высшие силы к решению мирских дел не привлекали, поэтому старались брать числом. Исходили из простой житейской логики: покаяние группы весомее, чем раскаяние одного. На Украине в своё время подметили, что «вместе и батьку легче бить», а японцам больше нравилось коллективно извиняться.
Официальное извинение и вручение пострадавшему денежной компенсации.
Таким образом, письменное покаяние с давних времен рассматривалось не как душевный порыв, а как инструмент для решения конфликта. И даже как элемент судопроизводства. В 1720 году правительство издало указ, запрещавший верховному суду принимать от участников разбирательств письменные покаяния. Аргументация была такая: судить надо по сути и по справедливости, не принимая во внимания личных признаний и извинений. Если таковые и будут подаваться суду, то их следует игнорировать. Из этого следует, что до указа такие признания судом принимались и влияли на решения. Сразу было ясно, что сторона, написавшая покаянное письмо, виновна. В течение многих веков японцы «извинялись и просили прощения не у господа бога, а у светской власти. <…> Однако гораздо чаще, чем перед властью, простые люди извинялись и просили прощения у односельчан и соседей, с которыми жили бок о бок» (Хирота, 132).
Сегодня в этом отношении мало что изменилось 16 июля 2007 года в префектуре Ниигата произошло сильное землетрясение с эпицентром в районе города Касивадзаки, где расположена атомная электростанция Карива. В одном из силовых блоков возник пожар, который рабочие пытались потушить, но не смогли — из-за вышедшей из строя противопожарной линии. Не в силах повлиять на ситуацию, они были вынуждены эвакуироваться в условиях лёгкой паники. Автоматика отключила реакторы, и в результате аварии никто не пострадал. Через четыре дня руководство АЭС в главе с директором Акио Такахаси провело пресс-конференцию, на которой объявило о причинах неисправности противопожарной линии, признало свою вину в случившемся и официально, с ритуальным поклоном, извинилось перед рабочими за инцидент. Фотографии застывших в поклоне директора и его помощников поместили все центральные газеты страны.
В своей книге «Не извиняющиеся американцы и извиняющиеся японцы» Т. Такаги пишет о том, что в быту «японцы раздают окружающим извинения направо и налево. Чуть что, сразу «извините» и «простите». Эти слова произносят почти автоматически, не задумываясь. Они чрезвычайно важны для поддержания человеческих отношений, они снимают напряжение» (Такаги, 32). При этом японский автор поражается умению американцев уходить от извинений даже тогда, когда их ошибка очевидна и никем не отрицается. Признав её фактически и исправив, они, тем не менее, стараются избежать формальных извинений. На этот счёт в книге приводится множество примеров.
Возможно, объяснение этого феномена тоже имеет отношение к христианской морали. В формальной этике многих народов публичное признание своей вины и просьба о прощении если и не граничат, то, во всяком случае, находятся где-то рядом с личным унижением. Недаром во многих конфликтах победитель, желая унизить противника, заставляет его публично каяться и просить прощения. Не поэтому ли бывает проще признать свою вину перед Всевышним и тайно замолить грех, чем при всех попросить прощения у другого человека?
В русской традиции тоже есть любопытный момент. В целом русские, как и американцы, не любят извиняться и просить прощения, делают это редко и неохотно. Нам бывает проще исправить ошибку, чем признать её. По православному календарю, в конце Масленицы на Руси испокон веков отмечали Прощёное воскресенье. В этот день все, кто обидел кого-то, просили друг у друга прощения. По ритуалу следовало отвечать: «Бог простит». Аксиома христианского менталитета: «Кто я такой, чтобы тебя прощать? Есть всемогущий Бог, он всё видит и знает, вот он тебя и простит». Или немного иначе: «Я-то прощу, главное — чтобы Бог простил». Получается, что в христианской морали божье прощение стоит выше человеческого. Недаром в Прощёное воскресенье на церковной литургии зачитывается та часть из Нагорной проповеди, где говорится о прощении обид нашим ближним, без чего мы не можем получить прошения грехов от Отца Небесного. Значит, всё правильно: только простив своих ближних, мы можем рассчитывать на прощение Всевышнего, в нём главный смысл.
Если в прежние времена японцы так обходились с неумышленными ошибками, то про более серьёзные веши и говорить нечего. Жестокость наказаний, групповая ответственность и взаимный контроль, при котором «вся нация смотрит за собой в сотни тысяч глаз» (Зибольд), в течение веков осуществляли социальный отбор в пользу честных и законопослушных. В XVIII веке иностранные наблюдатели сообщали: «Японские законы кровожадны; они почти не знают разных степеней вины… Правосудие оказывается всякому без различия званий и состояний. <…> Преступник не может найти убежища или пристанища в целой империи, и во всем мире нет страны, где кражи случались бы так редко; в Японии можно спать с открытыми дверями и не бояться воров. Но надобно признаться, что эта безопасность покупается слишком дорогой ценой» (Зибольд и др., 342).
Действительно, в эпоху Токугава правители преуспели в борьбе с такими пороками, как враньё и воровство. Результаты сказываются и в современном японском обществе, они видны невооружённым глазом. Удивлённые иностранцы то и дело сообщают о возвращённых им в Японии ценных вещах, потерянных кошельках с нетронутыми деньгами и прочих чудесах. Да и автору этих строк приходилось оказываться в подобных ситуациях. Они неизменно вызывают уважение к нации, в массе своей незнакомой с христианством и его заповедью «не укради», но строго её соблюдающей.
За полтора года автору этих строк случайно попались на глаза две заметки в японских газетах о найденных и сданных в полицию деньгах.
9 марта 2006 года рабочие мусоросжигательного завода в префектуре Сайтама обнаружили в мусоре пакет с 500 ООО йен (около 4 ООО долларов США). Деньги сдали в полицию и поместили объявление в местной газете. Через 11 дней отыскался хозяин — его жена выбросила с мусором пакет, не зная о содержимом (Иватэ ниппо, 13.04.2006).
В сентябре 2007 года в городке Ханъю при таких же обстоятельствах была найдена сумма в двадцать раз больше. Деньги тоже отнесли в полицию, и сейчас участковые обходят дома в «подозрительном» районе на предмет выявления хозяина денег. В другой стране это могло бы стать темой для анекдотов, но в Японии ко всему подходят серьёзно. Если через 27 недель хозяин не отыщется, деньги отдадут тем, кто их нашёл.
БЛИЗКИЕ СОСЕДИ И ДАЛЬНИЕ РОДСТВЕННИКИ
Вообще-то людской суд как критерий добродетели характерен для любого общинного сознания, а не только для японского. Однако критерии со временем меняются, а скорость и характер этих изменений в разных странах сильно различаются. Пока более 80 % японского населения было сосредоточено в сельских общинах с их тотальным групповым контролем, всё было более или менее прилично. Ослушники, оригиналы и прочий вредный элемент в общинах, конечно, появлялся регулярно. И совершал разные неблаговидные поступки, которые вроде и без последствий оставлять нельзя, но и под суд за них не отдашь. В таких случаях практиковалась специальная форма группового бойкота: все переставали общаться и иметь какие-либо хозяйственные связи с отдельным человеком или семьей, допускавшей нарушение писаных и неписаных правил. Этот метод группового наказания назывался мура хатибу («деревенская восьмёрка»).
В те времена члены сельской общины объединяли усилия и приходили друг другу на помощь в самых важных ситуациях, таких как рождение ребёнка, свадьба, тяжёлая болезнь, смерть и т. п. Всего их насчитывалось десять. Если кого-то надо было наказать, община накладывала табу на участие в восьми из десяти таких ситуаций, отсюда и название. Коллектив приходил на помощь отщепенцам только в двух крайних случаях: при тушении пожара и на похоронах. И то лишь потому, что не помогать было себе дороже: пожар — опасность для всей деревни, а тело покойного — источник инфекции. Проявляли, так сказать, здравый смысл и здоровый групповой эгоизм.
В условиях рисоводческой кооперации и взаимопомощи «восьмёрка» была серьёзной мерой. Попавшие под неё члены общины практически исключались из общей жизни и не могли долго продержаться. Поскольку мера имела гражданский, а не уголовный характер, то нельзя сказать, что её всегда применяли справедливо. Всякое бывало, влиятельные люди иногда и в корыстных целях ею пользовались. Но как инструмент групповой дисциплины она, безусловно, работала. Сегодня эта мера юридически вне закона, но в небольших рыбацких или горных деревушках её не забыли.
Со временем эта общинная традиция широко распространилась в японском обществе и стала основой для регламентации группового поведения. В современных японских школах над изгоями издеваются по той же схеме: полная изоляция и демонстративное презрение коллектива. Даже молодёжное жаргонное словечко хабуру (отстегнуть, отцепить от компании), по мнению лингвистов, может иметь отношение к стародавнему мура хатибу. Трогательная связь поколений между крестьянами из прошлого и школьниками из настоящего показывает, насколько универсальны правила социальной регламентации группового поведения.
Представители христианской цивилизации привыкли чётко и бескомпромиссно делить всё сущее в этом мире на хорошее и плохое, добро и зло, белое и чёрное. В этих парах все положительные начало олицетворяет Иисус Христос, а отрицательные — Антихрист. В Японии религиозные учения не имели такого глубокого воздействия но морально-этические воззрения верующих. А сама японская мораль, ориентированная на сотрудничество и кооперацию, не допускает чёрно-белого видения мира. Известный в Японии юрист и учёный, специалист по уголовному праву Сэйитиро Оно (1891–1986) писал об этом так: «Принцип гармонии исключает противопоставление; как только производится деление на добро и зло, гармония исчезает» (Kawashima, 264). Аналогичное мнение высказывала Р. Бенедикт (1887–1948): «Японцы всегда совершенно откровенно не признавали, что добродетель — это борьба со злом» (Бенедикт, 135). Для поддержания гармонии в отношениях с окружающим миром японская культура выработала собственные категории.
Одна из таких универсальных категорий образована противопоставлением понятий «ближний — дальний», «внутренний — внешний», «свой — чужой». В японском языке им соответствуют понятия ути и сото, прилагаемые ко всему, что есть в этом мире, в том числе и к двум необходимейшим для человека вещам — его жилищу и окружающим людям.
На внутреннее (ближнее) и внешнее (дальнее) пространство всегда делился японский дом, хоть деревенский, хоть городской. Обращенная на улицу его видимая часть называлась дзасики и имела стандартный, обычно довольно скромный вид и убранство. Внутренняя часть дома, куда посторонним доступа не было, называлась нандо дайдокоро и оформлялась в соответствии со вкусами хозяев, обычно более богато и изысканно, если позволяли средства. В Японии не принято выставлять на обозрение свои вкусы, пристрастия и благосостояние.
Все окружавшие человека люди также делились на своих, ближних, и чужих, дальних. В самом этом противопоставлении нет ничего исключительно японского. В силу нашего племенного прошлого оно характерно, наверное, для всех народов. Но японцы придают ему чрезвычайно большое значение и соблюдают на редкость последовательно. Между «своими» и «чужими» в Японии пролегает невидимая, но непреодолимая стена. При ближайшем рассмотрении эта стена образуется сочетанием двух признаков: общностью места (проживания или деятельности) и общностью принадлежности (к профессии или группе). Если в наличии оба признака, то люди «абсолютно свои», если ни одного — то «абсолютно чужие». При наличии одного из двух признаков — промежуточный вариант: «не совсем свои и не совсем чужие». Так, крестьяне, живущие в одной деревне и выращивающие рис, образуют группу «абсолютно своих». А ремесленники и купцы, живущие в одном городе, уже не абсолютно, но относительно «свои». Синтоистские священники одного города и чиновники другого — «абсолютно чужие».