Чтение онлайн

И в этой пустоте вдруг возникло одно-единственное ясное, кристально четкое понимание. Ольга. Ее записка, которую я нашел на капоте на следующее утро, когда приехал проверить: «Если ты решил меня добить — у тебя это получается!». Я тогда не понял. Счел ее истерикой, неблагодарностью. А она… она увидела в этом подарке не символ новой жизни, а орудие пытки. Напоминание о кошмаре. Лиза была права в одном – я оказался слепым идиотом.

И теперь на нее, на Ольгу, могло пасть подозрение. Лиза не постеснялась бы вплести ее в свои показания, чтобы усугубить мое положение. Чтобы отомстить и мне, и той, кого она возненавидела лютой ненавистью.

Мысль о том, что Ольгу снова втянут в эту грязь, что ее будут таскать на допросы, пугать, ломать ее и без того хрупкий мир, оказалась невыносимой. Вдруг стало абсолютно ясно, что это – единственное, чего я не могу допустить.

Я медленно достал из сейфа свой второй, «тихий» телефон. Тот, о котором не знала даже Лиза. Набрал номер. Максим снял почти сразу.

— Босс? Что-то не так? Уже слышал какие-то шепотки…

— Макс, слушай внимательно и не перебивай, – голос мой звучал спокойно и устало. – Меня сейчас заберут. Надолго. Лиза сдала все. Всем.

На том конце провода повисло ошеломленное молчание, потом поток мата.

— Это… это пиз… Босс, ты где? Я сейчас, мы все поднимем, мы…

— Замолчи! – резко оборвал я его. – Ничего не поднимать. Никаких войн. Никаких попыток меня вытащить или отомстить Лизе. Ты меня слышишь? Это приказ. Последний.

— Но…

— Вся вина – моя. Ты ничего не знал. Ребята ничего не знали. Бухгалтерия работала по моим указаниям. Все схемы – моя инициатива. Я не сотрудничал со следствием, я все отрицал. Понятно?

Максим молчал. Для него, жившего по понятиям круговой поруки, это было немыслимым предательством своих.

— Зачем? – хрипло спросил он наконец.

— Чтобы вас всех не порвало на куски. Чтобы один ответил за всех. – Я сделал паузу, глядя на подъезжающие к зданию машины без опознавательных знаков. – И чтобы ее не трогали. Ольгу. Чтобы к ней ни одного вопроса не было. Ни от кого. Ты обеспечишь это. Своей жизнью.

В его молчании я прочитал понимание. И уважение.

— Понял, босс.

— Вызови мне Степаныча. Лучшего. Скажи, чтобы готовился к долгой обороне. И… все, Макс. Было хорошо.

Я положил трубку, разобрал телефон, вынул сим-карту, переломал ее пополам и бросил в унитаз. Потом вернулся к окну. Внизу уже выстраивалась группа людей в штатском.

Я глубоко вздохнул и расправил плечи. Страх ушел. Осталась лишь холодная, безразличная решимость. Я проиграл. Но я сам выбирал, как проигрывать. Я закрою собой всех, кого смогу. И ее в первую очередь. Это была моя последняя воля. Мой последний приказ. И моя последняя, единственная возможность хоть как-то искупить тот подарок, что стал для нее не освобождением, а очередной клеткой.

Дверь в кабинет с треском распахнулась. Вошли они.

— Ярослав Игоревич Громов? Следователь СКР. У нас к вам вопросы. Прошу пройти с нами.

Я медленно повернулся к ним. Я не улыбался. Но и тени волнения на моем лице не было. Я смотрел на них с тем же ледяным спокойствием, с каким Лиза только что смотрела на меня.

— Я ни в чем не виновен, – сказал я четко и громко, чтобы записали на скрытые диктофоны. – Но я готов сотрудничать со следствием и дать показания. Только против себя.

Дни слились в однородную, серую массу. Они не тянулись и не летели — они просто были. Ольга существовала в режиме энергосбережения: сон, работа, еда, снова сон. Каждое утро она заставляла себя встать, одеться, нанести макияж, который скрывал синяки под глазами и неестественную бледность. Каждый вечер она падала в кровать, надеясь на черную пустоту, но вместо этого ее мозг, освобожденный от дневного шума, начинал свою разрушительную работу.

Она следила за новостями с болезненным, мазохистским упорством. Каждый заголовок, каждое упоминание фамилии «Громов» отзывалось внутри глухой, ноющей болью, как будто кто-то ковырялся в незажившей ране тупым ножом. «Бизнесмена Громова оставили под стражей». «Следствие по делу Громова расширяется». «Экс-помощница Громова дала новые показания».

Лиза. Ее лицо, холодное и бесстрастное, теперь постоянно мелькало в телерепортажах. Она вышла из тени и стала медийной персоной. Ее называли «жертвой системы», «храброй женщиной, осмелившейся пойти против всесильного олигарха». Ольга смотрела на эти интервью, и ее тошнило. От лжи, от наигранной скромности, от того, как ловко Лиза перекладывала всю вину на одного человека, выставляя себя белой и пушистой овечкой.

Мысли о том, чтобы связаться с ним, приходили постоянно. Написать. Позвонить его адвокату. Передать что-то. Но что? Слова застревали в горле комом, бесформенные и ненужные. «Спасибо»? За что? За то, что разрушил ее жизнь, а потом взял и отвел от нее окончательный удар? «Мне жаль»? Это звучало бы как насмешка. Она была ничтожной песчинкой в этой гигантской буре, которую он сам и породил. Его мир — гигантские деньги, власть, предательство, тюрьма — был настолько чужеродным и пугающим, что любое ее слово, казалось бы, жалким писком.

Она была зрителем в первом ряду на спектакле, где рушилась жизнь человека, которого она… которого она что? Ненавидела? Боялась? Хотела забыть? Чувства сплелись в тугой, нераспутываемый клубок, и любая попытка понять их вызывала лишь панику.

Работа, ее былое убежище, стала картонными декорациями. Она приходила в офис, садилась за компьютер, отвечала на письма, проводила совещания. Клиенты были довольны, контракты подписывались, цифры в отчетах росли. Дима сиял: его лучший менеджер снова в строю, эффективна как никогда. Он не видел, что за этим фасадом — пустота. Она совершала сделки на автопилоте, ее ум был острым и холодным, как скальпель, но душа отсутствовала. Она была идеальной деловой машиной, лишенной радости, азарта, удовлетворения. Это была просто рутина, необходимая для того, чтобы заполнить время между утром и вечером, чтобы не сойти с ума в тишине своей квартиры.

И вот настал день. Первый день суда.

Ольга не спала всю ночь. Утром она надела строгий темно-синий костюм, как будто собиралась не в зрители, а на собственную казнь. Она ехала в метро, и ей казалось, что все смотрят на нее, что все знают, куда и зачем она едет.

Здание суда напоминало растревоженный улей. Теснящиеся телекамеры, журналисты с микрофонами, кричащие друг на друга фотографы, любопытные зеваки. Воздух гудел от возбуждения и жажды зрелища. Здесь ловили пикантные подробности, ждали скандала, надеялись на слезы или истерику. Это был цирк, и главный актер вот-вот должен был появиться на арене.

Ольга замерла на краю этой толпы, чувствуя, как ее охватывает клаустрофобия. Она не могла войти внутрь. Не могла сидеть в этом душном зале, чувствовать на себе любопытные взгляды, видеть его спину на скамье подсудимых. Увидеть его глаза.

Она отступила, затерялась в толпе, а потом обошла здание и нашла боковой вход, почти пустой. Там, в длинном, пустынном коридоре с отслаивающейся краской на стенах и запахом старого паркета, она прислонилась к холодной стене. Здесь было тихо. Лишь приглушенный, неразборчивый гул из-за тяжелых двустворчатых дверей, ведущих в зал заседаний.