Чтение онлайн

– Пантелеич, что такое оппортунизм?

– Движение.

– Какое движение?

– Реформистов и догматиков.

– А кто такие реформисты и догматики?

Пантелеич, закрыв книгу, кратко рассказал о некоторых науках, пояснил, что они дают, зачем эти книги издавались.

Илья слушал внимательно, изредка задавая вопросы о том, что ему было непонятно. После этого утра он часто общался со стариком и осознал, как он наивен. До сих пор прокручивая делишки на воле и набравшись кое-какого опыта, он думал, что познал жизнь, что понял и достиг того, чего должен достигнуть. И только теперь, находясь в тюрьме, он почувствовал себя дилетантом в этой жизни, неоперившимся птенцом. Изо дня в день он, читая, с помощью деда познавал мышление. Пантелеич, чтобы ему было понятно, пояснил некоторые основные термины философии, которые Илья незамедлительно записывал, так как политического словаря не было. Он настолько увлекся, что незаметно для себя через месяц разбирал раздел диалектики и метафизики. Пантелеич, видя, как парень схватывает все на ходу, посоветовал при возможности обзавестись рядом необходимых книг, названия которых Илья также записал и заучил наизусть, чтобы в случае, если при шмоне заберут тетрадь, после можно было найти все необходимое.

Вскоре Илью оповестили, что будет пересуд. Как выяснилось, за преступление, которое на него повесили, осуждали двенадцать человек из разных концов Союза. Эта группа совершила ряд мокрых дел, за которые пятеро были осуждены на различные сроки, а один уже четыре года назад был расстрелян. Илья был на седьмом небе в надежде, что его скоро освободят, но не тут-то было. Суд, извинившись за ошибку, тут же предъявил ему сто сорок четвертую статью и сформулировал все тремя годами условно с принудительными работами на стройках народного хозяйства, вернее, на химию. Илья, конечно, не стал писать кассационной жалобы, так как это сфабрикованное дело его устраивало больше, чем прошлое, и он благодарил бога за столь удивительный оборот дела. Но что его больше всего поразило, его свидетель и бывший друг оказался рядом с ним на скамье подсудимых. Обычно менты своих холуев и информаторов не подставляли, но этот, вероятно, чем-то не угодил. Илья пожелал ему всего хорошего без всяких грубых пояснений, так как знал, что за то, что тот был свидетелем, его уже ждет незаурядное будущее, которого можно избежать лишь затянув петлю на шее. Да! Еще раз убедился Илья: Россия - это дурдом. Также убедился в неограниченной власти ментов, которые повесили на него дело и, чтобы не отвечать за свои ошибки, заменили другим. Это был самый горький урок в его жизни за его бесшабашность.

У подельника Ильи уже были судимости, и ему предназначалось отбывать срок на четверке в Кинешме, а самого Илью направили в Савинский район. Самая паршивая спецкомендатура, она хоть и имела название вольной, но содержала осужденных за высокими заборами с путанкой и решетками. Менты здесь давили с ходу по прибытии, давая понять, что в случае нарушений устроят раскрутку и, добавив срок, закроют на кохму (зону общего режима). Одним словом, свобода в кредит. Илья, осмотревшись, сообразил быстро что к чему и, как ему подсказывал опыт залетного, никуда не влазил, дружбы ни с кем не заводил, а, работая на местном заводишке технологической оснастки, записался в библиотеку и занялся самообразованием. Книг в библиотеке было более чем достаточно, да и в России мало кто читал подобную литературу, и, исходя из этого, она не была разворована, чего не скажешь о художественной.

Шло время, и на его душу пришлось много как хорошего, так и плохого. В подобных местах, даже если сам никого не трогаешь, найдется такой, который тебя затронет, на что Илья реагировал свирепо, и после второй драки с ворами, как они себя считали, его никто не трогал. В этой паскудной системе, чтобы на тебя смотрели нормальными глазами, надо было обязательно кому-нибудь шустрому разворотить физиономию и обзавестись ментовским надзором над собой. На самом деле здесь не было настоящих воров, все осужденные были по первому сроку. И большинство из них, как заметил Илья, имели грязную задницу. В основном это были самые борзые, любители разборок и предъявления счетов. Они пьянствовали, не работали, зачастую на два-три дня самовольно покидали комендатуру, и их не закрывали в зону. Но стоило лишь мужику, который работает в поте лица, пару раз нарушить режим, так он на третий раз со стопроцентной гарантией и с незасчитанными выходными-проходными этапировался для дальнейшего отбывания в колонию.

Илья, хоть и не пил, и не прогуливал на производстве, однако еле-еле дотянул до конца срока. Пошатнувшееся здоровье заставило его держаться. Хотя во многих отношениях тюрьма была гораздо лучше, чем это сучье место и сучья публика.

Здесь же Илья познакомился с местным агрономом, молодой женщиной с живыми глазами, а главное для него, хорошо знающей политэкономию. Поднатаскавшись у нее в перерывах любовных сцен, он к концу срока осилил одну пятую знаменитого труда Маркса "Капитал" и по освобождении поехал в Москву на открывшиеся там платные курсы школы менеджеров. На курсах он встретил в основном крупных финансовых работников министерств, банков и прочих учреждений. Лекции читали американские профессора, и те, кто не усваивал программу, получал справку о слушании лекций, свидетельство выдавалось лишь тем, кто управлялся отлично: хорошо и удовлетворительно американцы не признавали. Илье пришлось серьезно взяться за учебу, так как за курсы он платил из собственного кармана, чего не скажешь о многих других, оказавшихся здесь по направлению тех учреждений, в которых они трудились.

Раньше Илья считал москвичей грамотными, эрудированными людьми, так как преподавали им не такие бараны, у которых ему пришлось учиться в пятой школе города Чирчика. Однако теперь выяснилось, что он глубоко заблуждается. Часть интеллигенции просто любила блеснуть эрудицией, часто употребляя термины, значения которых им самим неизвестно, мало того, много сказанных ими слов из высшей философии были ни к селу ни к городу.

Просто раньше Илья не разбирался во многих вещах и, глядя на выступавших деятелей по телевидению, считал их умными людьми. Сейчас же, глядя на безмозглых пустозвонов, выражающих чужие мысли, стараясь их выдавать за свои, его мнение круто изменилось.

По ходу занятий лектор задавал вопросы по пройденной теме, если вопросов не было, то он приходил к мнению, что присутствующий на курсах ничего не понял и ему, собственно, предназначалась справка о слушании лекций, а если кто и задавал, сам толком не осознав темы, также был обеспечен справкой. Илье же стали понятны суждения лекторов, и, хорошо или плохо, он самих их старался загнать в безвыходное положение, опираясь на экономику России, что ему зачастую удавалось, и в результате он оказался в числе пятерых, получивших свидетельство, из сорока присутствующих.

Вновь Илья возвращался в Ташкент. Денег у него практически не было, он не знал еще, каким делом займется, но твердо был уверен, что мошенничество - его призвание, и он не может без него. Также он знал, что именно в это время он стал профессионалом. Впереди было неизвестное будущее, привлекающее его своей таинственностью, и это придавало ему бодрости.

Повара и Юру Илья не нашел и, поехав в Чирчик, решил отложить это дело до лучших времен.

Дома он застал мать со знакомой женщиной лет тридцати пяти. После того как закончились обычные семейные сцены встречи, мать представила его Луизе, живущей в соседнем доме, майору ветеринарной службы, вернувшейся из Афганистана, где она в течение двух лет служила комендантом гостиницы для высших чинов. Луиза смотрела на Илью пожирающим взглядом, даже невооруженным глазом можно было заметить, что она жаждет заполучить содержимое его штанов. Но вскоре пригласили, как всегда, к столу, и, переговорив более двух часов о житейских проблемах, Илья вышел прогуляться.

В беседке, как и много лет назад, Халмурзаев дурил стариков, те же корейцы и китаец и та же любопытная публика. Илья кивком головы поздоровался с земляками и, не пройдя и пяти метров, встретил Ганса, друга детства, такого же, как он сам, разгильдяя и баламута.

– О, какими судьбами? Илюха!

– Ганс! Родной! Ты ли это?
– приветствовал его взаимно Илья.

– А кто же еще, ну, рассказывай, где ты, как ты.

– Да нигде, а ты-то сам как?

– Так же, как и ты, только живу в индивидуальном поселке, дом в наследство от бабки получил, может, пойдем ко мне, школу вспомним, у меня как раз к этому случаю анаша путевая припасена,- сказал Ганс, потирая ладони.

– Пошли, какой разговор, далеко там?

– Комсомольская, 10, возле поворота на второй сельмаш, на тачке пять минут.

Вскоре, накурившись до одури, они валялись на купачах, тихо беседуя, так как при кайфе даже если есть желание энергично поговорить, все равно не удается.

– Хорошая отрава, Ганс.

– Кашгарка. Сам ездил в прошлый год за семенами.

– И дорого сейчас?

– Не интересовался, скосил ночью, и все дела, если надо немного, подогрею, у меня в огороде богатый урожай, завтра будем собирать.

– Банкуешь?

– Брось ты! Неужели я на барыгу похож. Поговорив о пустяках и курнув еще папиросу, они отключились. Утром, проснувшись, они обнаружили сумки в прихожей:

– Батя приехал,- сказал Ганс.

– Кипеш подымет?

– Нет, он уже не обращает на это внимание.

И, курнув еще по две затяжки, они, качаясь, вышли в огород, где отец Ганса ковырялся на грядке.

– А, проснулись! Урожай собирать пришли,- сказал отец, смерив их осуждающим взглядом.

Илья облокотился о дерево, а Ганс с мутными глазами, покачиваясь, с косой пошел вдоль виноградника косить анашу.