Чтение онлайн

Уткин, здоровый малый, заправлявший временно делами, суетился, гоняя шнырей и мужиков, чтобы был полный порядок в бараке и к приезду вора был приготовлен отменный плов.

После полудня в барак легкой походкой вошел крепкий худощавый мужчина. Возраст его определить было трудно. Темное усталое лицо и колкий проницательный взгляд говорили о гибком уме и твердости характера этого человека.

– Здорово, мужики!
– поприветствовал он с улыбкой, как у простого сельского паренька.

Мужики привстали, приветствуя его наперебой.

– Да бросьте вы,- махнул он рукой,- как будто начальника встречаете. Не надо передо мной вставать, я не маршал, а вы не солдаты.

Пройдя до середины барака, он присел на табуретку и, закурив, стал оглядывать публику.

Мужики скучковались вокруг него, и завязалась беседа о жизни в лагере. В эту минуту подошел Уткин.

– Юлдаш-ака, пойдем, в честь твоего приезда мы хороший плов сварганили.

– Погоди, Уткин, сейчас мои мужики придут, поговорим о том, как у тебя здесь дела ладились, а потом поедим.

– Юлдаш-ака, ты че, мне не веришь, я же с тобой с малолетства знаком, бочину я никогда не порол. Пойдем, покушаем, отметим такое событие, а разговор никуда не уйдет, тем более что времени у нас достаточно.

– Юлдаш!
– окликнули его два тридцатилетних мужика. Как позже выяснилось, это были авторитетные воры, пришедшие с ним этапом.- Разговор есть.

– Присядь, Уткин,- сказал Юлдаш,- а я пойду, поговорю с мужиками о твоих делах.

Уткин побледнел, как смерть, и, присев, стал ждать исхода дела.

Прошло минут двадцать. В бараке была тишина, в том, что предстоят разборки, никто не сомневался. И кто с любопытством, а кто и со страхом, ждали Конца этих дебатов.

Вскоре Юлдаш вернулся с толпой мужиков примерно из тридцати человек. Пройдя в конец барака, он присел на табурет, и подозвав Уткина, спросил:

– Ты на общак собрал двести тысяч, где они?

– Вот, да понимаешь...
– замялся тот.

– Значит их нет. Хорошо, сколько и чего ты подогнал в бур и шизо?

Уткин молча опустил глаза, уставившись на носки сапог.

– Тебе нечего сказать?
– спросил Юлдаш.- Хорошо, подойдем к этому делу с другой стороны. Ты устраивал поборы с мужиков, начиная с табака и кончая деньгами, якобы для тех, кто сидит на киче, а на самом деле отдавал все барыгам вплоть до продуктов, которые те распродавали мужикам. Деньги же ты присваивал себе. Помимо того, ты зажилил ханну, колеса и траву, опять же с общака, правильно я говорю? Если нет, то скажи, значит, мужики гонят, и мы разберемся.

Уткин упорно молчал, и после длительной паузы Юлдаш сказал:

– Тебе люди доверили общаком рулить, чтобы ты им смог помочь. Тем более, что большинство сидящих на куче туберкулезные больные, и вместо того, чтобы им хоть как-то помогать продуктами и куревом, ты все прикарманивал, удовлетворяя свою ненасытную натуру, Делясь со своими кентами, впрочем, с ними позже разберемся. Теперь о мужиках: они работают, и за счет них зона держится, и ты живешь также за их счет. Ц вместо того, чтобы их как-то уберечь от беспредельного натиска, ты их обираешь и пособничаешь тем, кто занимается беспределом. Как это называется, а?.. Молчишь? Скотство это. Уткин, скотство. И сейчас ты мне хотел пловом замазать глаза, так что ли?

– Нет, просто мы же узбеки...
– начал оправдываться Уткин, но Юлдаш перебил его.

– Ты мне на национальные чувства не дави, я не нацист. Да, кстати о нацистах. Банзай!
– обратился он к одному из воров.- Давай сюда этих барбосов.

Сквозь толпу вытолкнули трех узбеков лет двадцати пяти.

– Так, это правда, что на девятке вы учинили беспредел на национальной почве по отношению к русским?

– Да нет,- ответил один из них,- так, незначительный базар.

– А если сейчас с добрый десяток людей подтвердит то, что вы двоих русских опустили и жаловали толпу расправиться с турками, то, что тогда?

Снова воцарилась тишина, и теперь Юлдаш, еле сдерживая нервы, повысил тон:

– Я не знаю, кто вы. Демократы или партократы? Но не в этом дело. Скажите, кто вам дал право устраивать национальную расправу?! Покалечили и опустили людей, которые, чтобы не жить с позором, покончили самоубийством. Вы это называете незначительным базаром?! Так, что ли?!

Национальных героев забила дрожь. Грозный тон вора в законе не предвещал ничего хорошего. Это было ясно всем.

Дальнейшие разборки проходили в том же духе, и в итоге судьбу беспредельных лидеров вор в законе поручил мужикам, которые, единогласно проголосовав, сделали с ними то, что те творили со своими жертвами.

Утром, заварив чефир, семья беседовала о прошедшем дне.

– Да...
– протянул Стэц,- Бабай бабаем, а человек справедливый.

– Еще бы, если бы не был справедливым, разве стал бы вором в законе, скажешь тоже,- съязвил Жиган.

Повар, до сих пор молчавший, прервал их дебаты:

– Короче, мужики, вяжите это дело, еще не хватало вора законного для темы обсуждения выбирать. Не дай бог, кто услышит, греха не оберемся.

– Мы че, разве плохое говорим?
– возмутился Стэц, но его прервал Риббентроп, окликнувший Повара:

– Тебя дубаки кличут, говорят, жена на свиданку приехала.

– Спасибо, Риббентроп, за хорошую весть,- ответил Повар,- с меня причитается.

Семья разразилась хохотом, отпустив в адрес Повара Массу шуток, на что тот махнул рукой и пошел на выход.

Тем временем Гюль-Пе-Пе, бросив на вахте мандат о разрешении свидания со всеми резолюциями, а также паспорт, подверглась обыску, который учиняли здесь две женщины в званиях сержантов, специально поставленные для осмотра слабого пола.

Одна из них, открыв паспорт, обратилась к Гюль-Пе-Пе:

– Бабушка будете или мать?

Гюль-Пе-Пе, возмущенно подняв брови и тряся полусогнутой с оттопыренными указательным и мизинцем рукой, выпустила на нее лагерную трехэтажную брань:

– Яка бабушка?! Яка мать?! Разверни ксиву, овца позорная, там чекуха! Жена законна! Пенелопа ты облевана, на себя посмотри...

– Поварова!
– прервал ее хозяин, вышедший на вахту.- Прекратите скандал, иначе свидание не разрешу.

– Все, все, начальник, молчу,- ответила ему Гюль-Пе-Пе, одарив его улыбкой и засветив при этом два единственных своих зуба, отчего тому, как и прокурору по надзору, стало не по себе, и хозяин, сморщившись, сказал: