Чтение онлайн

В тот вечер она напрочь забыла о существовании Олава Харальдссона, был только Ярослав, счастливый и возбужденный, было простое женское счастье от здорового сынишки, присутствия мужа и возможности прижаться к его плечу, такому крепкому и надежному.

Ночью Ярослав прошептал на ухо:

– Я обещал завоевать для тебя Киев…

Ей хотелось ответить, что не Киев ждала, а его самого. Но почему-то не сказала. Но князь и не ждал, он просто наслаждался счастьем обладания красивой, любимой женой.

Утром Ярослав, лежа с закинутыми за голову руками и глядя в потолок, принялся рассказывать жене о том, что происходило в Киеве. Нет, не о битве на Альте, сначала он с восторгом говорил о чудесах, совершаемых подле раки с мощами братьев, и то, как идет строительство новой церкви в их честь. Постепенно речь зашла о строительстве вообще, об отношениях с Эймундом и Рёнгвальдом, которого князь очень хвалил за разумность и умение сначала думать, а потом размахивать мечом, об отношениях с оставшимися в живых князьями.

Ингигерд с первых же его слов почувствовала необычайное волнение. Князь если и не советовался с ней, то по крайней мере делился мыслями. Это был лучший подарок, ведь меха и золото дарят и простым наложницам, а вот доверие не всем. Одно дело быть любимой женщиной на ложе, и совсем другое – той, с которой советуются. Ингигерд была благодарна мужу за такое отношение. Она не все понимала в происходящем на Руси, тем более так далеко от Новгорода, но понимала озабоченность мужа.

– Мстислав из Тмутаракани прислал, просит и себе часть братнего наследства.

– Пока ты со Святополком бился, он тихо дома сидел, а теперь что-то получить хочет? – Ингигерд не смогла держать свои мысли. Ярослав внимательно посмотрел на голенькую советчицу, притянул ее к себе:

– А ты всегда за меня заступаться будешь?

– Всегда! – серьезно пообещала она.

И надо сказать, слово свое сдержала, какими бы ни были их последующие отношения с Ярославом, Ингигерд всегда выступала на его стороне, даже против своих собственных соотечественников.

– Ну, тогда мне нечего бояться! – рассмеялся князь, стаскивая с нее шелковое, подбитое куньим мехом одеяло, которым княгиня пыталась прикрыть наготу. – Иди ко мне.

Снова и снова Ингигерд таяла в его руках и под его губами. Ярослав умел так прикасаться к груди, так ласкать языком ее соски, что со стоном выгибалась дугой. А еще он умел сначала довести ее до безумия и только потом удовлетворять себя.

Наслышанная еще дома от кормилицы о мужчинах, которым только и надо удовлетворить собственное желание, а на женщину наплевать, Ингигерд дивилась. Постепенно она поняла, что на такое – сдерживать себя ради любимой – способен только очень любящий мужчина, и была очень благодарна мужу за его ласки.

Но это только утром, когда приходила в себя, а по ночам думать было некогда, да и вовсе не хотелось. Ей хорошо с Ярославом, не просто хорошо, а счастливо.

В этот приезд князь был весел, разговорчив, явно доволен жизнью. Он все же досказал ей, что ответил Мстиславу:

– Решил дать ему Муром. Там Глеб сидел. А что я могу предложить еще, не Новгород же! Суздальские земли тяжелы, там так и жди неприятностей, по своему княжению помню. В Пскове Судислав, Киев мой, я его тяжело добыл. Червенские земли под Болеславом, их еще вернуть надо. Остается Муром. Да и Мстислав князь степной, к его Тмутаракани не Ингерманландию же отдавать!

Ингигерд не успела возмутиться, как это он может говорить об отдаче кому-то ее Альдейгьюборга, вовремя заметила, как блестит лукавством княжий глаз, поняла, что дразнит, усмехнулась:

– Ингерманландию только вместе со мной!

И тут же увидела близко его сразу ставшие бешеными глаза:

– Тебя у меня заберут только после моей смерти!

Неизвестно, чем бы закончился начавшийся безобидно разговор, если бы к князю не прислали сказать, что епископ просил прийти. Иоаким никогда зря не беспокоил, если просит, значит, дело серьезное. Ингигерд тоже забеспокоилась:

– Что?

– Не знаю.

Разговор, который завел Иоаким, был не слишком приятным. Он порадовался за появление первых святых и строительство новой церкви, очень хорошо отзывался о митрополите, но Ярослав чувствовал, что не о том хочет вести речь старец. Наконец тот решился:

– Забери княгиню с собой в Киев, незачем ей с дитем в Новгороде оставаться.

– И сам так мыслю… Знаешь что?

– Да так…

– Скажи.

– Не неволь, князь. Если что, тебе дам знать. А княгиню с княжичем с собой возьми, жена должна с мужем всякую ночь спать.

– Да я потому оставил, что сам в поход ушел, а она тяжела была.

– Твоя мать с двумя младенцами за отцом ездила.

Ярослав хотел сказать, что это не уберегло княгиню от измен мужа, но промолчал. Разговор оставил неприятный осадок, уж лучше бы епископ сказал откровенно, что подозревал, потому как недоговоренное вызвало у Ярослава множество ненужных домыслов.

Почему святой отец говорил о княгине? Про нее что-то нехорошее знает? Князь вспомнил послание жены Олаву Харальдссону и его ответ. Решил срочно узнать у Коснятина, не было ли новых сообщений. Ему было тошно: любить женщину, ласкать ее ночами, а днем выспрашивать чужих людей – недостойно, но что делать?

В сердце змеей вползло недоверие, теперь любое слово, любой взгляд Ингигерд казался простым обманом. А сама княгиня не могла понять вдруг изменившегося отношения мужа, но гордость не позволяла ей спросить, в чем дело, открыто. Может, поговори они, все и разрешилось бы, тем более что епископ хотел сказать совсем не об Ингигерд, а о Коснятине. Но гордая княгиня обиделась, а Ярослав воспринял это как новое подтверждение ее нелюбви к себе.

Между супругами пробежала черная кошка. Но в Киев Ингигерд все же вместе с мужем поехала.

Киев не такой, как Новгород, он совсем иной. Новгород шведы не зря звали по-своему – Гардарики, там сильно влияние и Швеции, и Норвегии, и многих других народов. В Киеве тоже сильно, но народы иные.

Сам Днепр столь широк, что другого берега и не видно. Город на высокой горе, дома стояли вольно, здесь можно место не беречь, и только Торг на Почайне похож на новгородский. Но Ингигерд быстро успела убедиться, что похож, да не совсем. Наверное, схожи все торги мира, только в Новгороде он более обстоятельный, что ли. Киевский шумный, суматошный, даже бестолковый, в многоязычии купцов ухо с трудом вылавливает шведский говор, слышатся все больше другие – незнакомые, чудные. Зато здесь больше купцов из дальних стран, в нарядных халатах, тряпках, обмотанных вокруг голов, без конца кланявшихся и предлагавших такие, как они сами, диковинные товары.