Чтение онлайн

От издательства подчеркнем, что позднее, академик Ю. Давыдов напишет: «Валерий Замыслов — дерзновенный писатель. Он всегда берется за самые трудоемкие темы, на которые не поднимается рука известных русских романистов. Он будто ярким факелом, необычайным дарованием своего воображения, вырывает из глубокой тьмы самые забытые русской историей героические и трагические эпохи, реализованные в романах „Иван Болотников“, „Князь Василько“, „Княгиня Мария“, „Полководец Дмитрий“ (о сыне А. Невского), „Алена Арзамасская“. Не случайно Государственная комиссия, отбирая произведения на соискание Государственной премии, поставила романы Замыслова в один ряд с выдающимися мастерами прозы, как Леонид Леонов, Виктор Астафьев, Владимир Солоухин, Петр Проскурин… Попасть в „золотой“ список признанных художников Слова — большая честь для любого, даже известного писателя. Не случайна и высокая оценка творчества В. Замыслова знаменитым писателем Валентином Пикулем, который отметил: „В России немного талантливых исторических романистов. Валерий Замыслов — один из них“. А Международная академия психологических наук, рассмотрев психологию творчества российских писателей, остановила свой выбор на романах В. Замыслова, присвоив писателю звание Почетного академика МАПН и назвала его „яркой личностью и писателем мирового значения, обогатившим человечество не просто героями литературных произведений, а реальными людьми, живущими на реальной земле, обладающими конкретными переживаниями, эмоциями, чувствами, рассуждениями не просто здраво, но глубоко осмысленно, трезво и емко! Проза Замыслова легкая, певучая, лексически многообразная, всецело направленная на богатую узорчатую вязь народной речи, ритм ее подвижен, стремителен, сюжеты упруго закручены, динамичны и увлекательны. Но эта „легкость“ — свидетельство изящной формы. Это проза талантливого Мастера, глубоко чуждого холодно-бесстрастному изложению истории. Сложно себе представить, но Валерий Замыслов отобразил в своих книгах многотомный романный Свод Русской Истории IX–XVII веков.Взять, к примеру, один „Бунташный“ семнадцатый век. Наисложнейшее столетие! Но В. Замыслов в тяжелейший период его жизни полностью воссоздал в своих романах и этот век. Какой же титанический труд пришлось провести писателю! Просто уму не постижимо“».

Психология творчества, авторская индивидуальность, подчас только ему присущие особинки — озарения — диковинная вещь, они приоткрывают неведомую завесу в потаенный мир творчества. Жаль, что критики редко поощряют их своим вниманием, считая их блажью: мало ли как сходят с ума «чокнутые» творцы?! А напрасно… Вот, например, в первой книге о Болотникове есть глава «Поединок». Молодому крестьянскому сыну, только что оторванному от сохи, неискушенному в сечах, надо, во что бы то ни стало победить знаменитого татарского богатыря Ахмета, но и тому надо, во что бы то ни стало, одолеть русского воина. Ведь поединок наблюдают единоплеменники, от его исхода зависит психологический настрой каждого войска, которые должны вступить в бой.

— Над этой главой я бился очень долго, поясняет Валерий Замыслов. — Набросал около десяти вариантов, но чувствую, что сцена будет выглядеть неубедительно, уж слишком неравны силы «дуэлянтов». Недель пять не мог одолеть эту маленькую главу, прямо-таки измотала она меня, до галлюцинаций доходило. И вот как-то снится мне: я в дремучем лесу. Скит. Из него выходит седовласый старец-отшельник с крестом и вещает: «Послушай, отрок. Инако с поганым ордынцем бейся. Всю силу удара меча своего вкладывай не на его голову, а на его саблю». «Почему, старче?». «Аль не ведаешь? Русский уклад (так называлась в старину сталь, булат) крепче татарского. Перерубишь саблю — и ворог тебе не страшен. Добьешь мечом». К счастью я тотчас проснулся и кинулся к столу, чтобы записать слова старца. Он подсказал мне один из вариантов поединка. Я занялся изучением русского «уклада», поиски продолжались несколько месяцев. И вот находка! Действительно, в конце XVI века оружие, изготовленное из «уклада», было гораздо крепче татарского и османского. Вот тебе и старец отшельник! Именно по его совету я и выполнил сцену поединка. Были и другие сцены, увиденные во сне, особенно это касается ключевых глав произведений.

Каждому писателю, воссоздающему портрет далекого времени, требуется своеобразное «переключение» в заветную эпоху. Это очень трудный, как правило, тяжело переживаемый и психологически, и чисто физически, процесс. У меня — свои «секреты», о которых, наконец-то, я решился рассказать читателям. Есть у меня строго установленный принцип: никогда не притрагиваюсь к рукописи, пока не «погружусь» в свою древнюю Русь. Как делаю? Сажусь в кресло, закрываю глаза и начинаю «уходить» из 20 века. Стараюсь от всего отрешиться. Проходят пять минут, десять, двадцать… и вот начинают мелькать картины Древней Руси. Пока я не ищу своей сцены, кою мне надо отчетливо увидеть. Вначале мне надо ощутить эпоху, окунуться в ее аромат, походить, потолкаться средь черного люда. Допустим, мне нужно описать сцену, в коей мои герои идут по Москве. Мне нужно обязательно перенестись в эту старую Москву. Иногда мне этого не удается: я слышу за окном, как оглушительно громыхает по асфальту мотоцикл, и он выталкивает меня из Древней Руси. Но я не отчаиваюсь. Затыкаю уши хлебными мякишами и вновь, закрыв глаза, погружаюсь… Мозг предельно напряжен. Мне надо (непременно надо!) увидеть старую Москву. И вот наконец-то, я в Белокаменной. Я отчетливо вижу старую Никольскую на Великом посаде, вижу монастырь Николы Старого с кельями и темницами для иноков, вижу Земский приказ с «городскими судилищами». За монастырями и торговыми рядами высятся нарядные хоромы князей и бояр. Улицы вымощены дубовыми бревнами. Я слышу громкие возгласы боярских холопов: «Гись! Гись!» Я вижу их дерзкие, озорные лица. А вот и тяжелая боярская колымага гулко постукивает по бревенчатой мостовой. Я вижу толпы народа: посадскую голь, стрельцов, нищих калик перехожих, юродивых. Я слышу их говор, вижу их лица, одежду. Я весь(весь без остатка) в старой Москве, я среди многолюдья, я непосредственный участник события, я живу той жизнью!И только после этого я подхожу к рукописи. (А сам весь в горячем поту. Даже рубашка прилипла к телу. Вот таким образом достается мне «погружение» в старинушку. Видимо, не зря труд писателей называют каторжным).

Над «Болотниковым» я работал, с некоторыми перерывами, 20 лет. А перерыв произошел в 1974 году. Великий сыр-бор разгорелся из-за ростовского озера «Неро». Оно мелкое, но хранит в себе свыше 250 миллионов тонн ценнейшего удобрения — сапропеля. Первый секретарь обкома Ф. Лощенков настойчиво предлагал поднять уровень озера за счет возведения гигантских польдерных дамб, на что требовалось и гигантское финансирование. Местные специалисты и многие ученые предлагали более естественный вариант — поставить земснаряды и по трубопроводам подавать сапропель на поля приозерной котловины, тем самым, очистив и углубив озеро. Бушевали страсти, ломались копья! И я, как человек не равнодушный, решил ввязаться в эту драку — написать роман. Взяв за основу мнение местных специалистов, решительно отверг «маниловские» установки «царя Федора» (так прозвали в народе первого секретаря). Роман писался с невероятным трудом. Областные партчиновники, узнав о готовящейся «антисоветской» книге, строго предупреждали: «Федор Иванович выверил свои расчеты на заседании Совмина. Коренным образом меняй тематику романа». Но я никогда не ходил на сделку со своей совестью, и прямо заявил: «Действия Лощенкова окончательно загубят Ростовскую приозерную котловину и само озеро». Когда роман «Белая роща» был написан, его пять лет мурыжили в цензурном комитете, неоднократно заставляли переделывать, следовать «правильной линии», отобразить некоторых отрицательных партработников положительными героями. Я «переделывал», не затрагивая основного сюжета, лишь углубляя характеры персонажей. В 1979 г., с грехом пополам, роман таки вышел. Директор издательства оказался порядочным и доброжелательным человеком, а новый цензор откровенно книгу прошляпил. И что тут началось! Меня и впрямь объявили «антисоветчиком». От «царя Федора» тотчас поступили два указания: разгромить «Белую рощу» в печати, а самого автора исключить из партии. Не выдержав травли, я серьезно заболел. Сердце у меня и до этого пошаливало. Инфаркт! Больничная койка. Но после выхода из больницы меня не оставили в покое. Местным партчиновникам надо было выполнить и второй «указ» Лощенкова. Но от «линчевания» меня спасла «Литературная Россия», выступив в мою защиту целой газетной полосой. Однако с этого периода даже мои исторические романы пробивались с большими трудностями, их придерживали по 5–6 лет.

В июне 1990 года я пришел в Ярославскую писательскую организацию и заявил, что намерен создать в провинциальной глубинке общероссийский литературно-исторический журнал. Идею в принципе поддержали, но никто мне не поверил. Надо начинать с нуля, без гроша в кармане, бумаги, оргтехники и полиграфической базы. Многие смотрели на меня с явной усмешкой: в России хаос, неразбериха, где уж создавать «толстые» художественные журналы, когда многие из них влачат жалкое существование. Даже в лучшие годы ярославским писателям не удалось открыть журнал. Я же был настроен решительно: «Я всё четко продумал. Дайте лишь денег на оргработу и командировки». Но денег мне (пустая трата!) в творческом союзе не дали: Замыслов, как Дон Кихот, вызвался на подвиг с ветряными мельницами. Я же ни где не работал («антисоветчика» никуда не принимали), семейная казна была скудна, а зарплата жены и вовсе нищенская. Жена меня всячески отговаривала, плакала: «У тебя же совсем больное сердце. Журнал окончательно подорвет твое здоровье. Христом Богом тебя умоляю: не берись за журнал! Сердце твое не выдержит…» И всё же я не послушал жены и, собрав последние гроши, поехал в Москву. Началось мое «хождение по мукам», по бесчисленным кабинетам. Около двух месяцев жил в гостинице и дорабатывал документы, ибо каждый чиновник заставлял чего-то переделывать. Настал день, когда всё было окончательно подготовлено, но юристы затребовали за оформление регистрации журнала 10 тысяч рублей. Я срочно выехал в Ярославль, обратился в обком, облисполком, творческие союзы — всюду отказали. Руководитель писательской организации Ю. Бородкин откровенно заявил: «Брось ты эту затею. Ничего у тебя с журналом не выйдет». Но я вновь поехал в Москву и пробился к председателю правления Союза писателей страны Сергею Михалкову. Тот выслушал просьбу, пожал плечами, расстегнул свой клетчатый пиджак и, со свойственным ему юмором, произнес: «У меня всего 25 рублей. Больше ничем помочь не смогу. Вы свободны. Ко мне сейчас прибудет иностранная делегация». Я не сдвинулся с места и горячо стал говорить о значении журнала для провинции, всей русской культуры. Михалков слушал минуту, другую и поднялся из кресла: «Я все понимаю, но денег у Правления нет. И сейчас я очень занят». Я, наверное, оборзел и твердо сказал: «Никуда не уйду, пока не добьюсь десяти тысячи рублей». Михалков на какой-то миг был ошарашен, затем он тихо рассмеялся: «Так, говоришь, из Ярославля?.. Расторопный ярославский мужичок? Но ведь нужно решение Секретариата». «Собирайте!». «Дорогой ты мой, где я сейчас найду секретарей? Лето! Правда, кое-кто здесь. Нет, нет, — он замахал руками. — Это нереально»… «Подскажите, кого позвать». «Ну, ты даешь… Зимина, Сорокина, Фомичева…» Я ударился в поиски. Каждый занят, каждому недосуг, но тут мне удалось уговорить Валентина Сорокина, и тот проявил интерес, «подсобил». Урезанный Секретариат все же состоялся. Михалков, ткнув в меня пальцем, сказал: «Вот ворвался ко мне ярославский мужичок и требует десять тысяч рублей для регистрации журнала. Что прикажете делать?». «Как назовете журнал?» — спросил Зимин. «Русь».. Немая сцена. Затем слова Михалкова: «Замахнулся же ты. Дерзкое название. А кого „Русь“ собирается печатать? Солженицына?». (А. Солженицын был выслан из страны). В голосе Михалкова прозвучала ирония. Я же подумал: от моего ответа может решиться судьба журнал, и все же кривить душой не стал: «Буду рад, если Солженицын что-то даст для журнала». (Позднее так и произойдет). «Спасибо за откровенность, — нахмурившись, кивнул Михалков. Я четверть часа рассказывал о программных целях и задачах „Руси“. Меня не перебивали, и, кажется, слушали с интересом. „Задумка хорошая. Такой журнал в провинции нужен. Поможем деньгами“, — наконец решил Михалков. Секретариат поручил Литфонду СССР выделить деньги. Я, завладев бумагой, направляюсь к председателю правления Валерию Поволяеву. Но там затор, в приемной около десяти человек. Решительно направляюсь к двери, объясняя секретарше: „С документами от Михалкова“. Секретарша запротестовала, но я уже вошел в кабинет. В меня вселилась какая-то дерзость, дремавшая многие годы. Поволяев встретил хмуро, он явно недоволен, ссылается на отсутствие денег, ворчит на „щедрость“ Михалкова и, наконец, накладывает резолюцию, отфутболивая меня к директору Литфонда Долгову. Тот и вовсе встретил сердито: денег нет, а сколько надо дыр залатать, их как блох на паршивой собаке. Загляни месяца через два». Но я не ушел и применил прием, коим ошарашил видавшего виды Михалкова. Прием сработал, есть подпись! Но Долгов с ехидцей предупредил: «Зря ликуешь. Главбуха Татьяну Германовну тебе все равно не уломать». С главбухом был длительный разговор, прозвучали убийственные слова: «Деньги поступят через три недели». «А может, ускорить? Взять поручение и тотчас отвезти в банк». «Да вы что?! Это на другом конце Москвы. У меня своих дел по горло!». «Давайте я сам в банк увезу и деньги получу по платежке». Финансовая богиня смотрит на меня, как на пришельца с Марса. «Откуда вы свалились на мою голову? В банке кордон милиции. Нужен специальный пропуск». «Сделайте, напечатайте!». Опускаю длинный диалог, но в конечном итоге я все же «выколотил» спецпропуск и поехал в госбанк. Но «кордон милиции» пройти не удалось. Задержали! На пропуске отсутствует моя фотография. «Братцы, ради Христа, пропустите. Вот паспорт, писательский билет». Меня конвоируют к завбанком. Идут тяжелые переговоры, кои завершаются благополучно. На другой день журнал должен быть зарегистрирован, но нужна еще подпись замминистра Михаила Федотова. Прорываюсь и к нему…

Я специально заострил внимание читателей лишь на одной проблеме — проблеме регистрации журнала, кою я так своеобразно решал, а впереди меня ожидали куда более трудные задачи. Надо раздобыть в министерстве деньги, чтобы закупить два вагона бумаги, договориться с железнодорожниками, чтобы вывезти бумагу. А она у черта на куличках, в Выборге под Финляндией, в Коми АССР… И везде надо срочно добыть, пробить, прорваться, выколотить финансы.

Организационные дела требовали колоссального напряжения сил, огромной работоспособности, чрезмерной умственной и физической нагрузки. А сколько надо было мне решить вопросов по созданию полиграфической базы, приобретению складских помещений, транспорта, поиску помещения для редакции… Я изматывал себя, не щадя своего здоровья. Почти никто не знал, что я, вот уже сорок лет, после тяжелой травмы страдаю жесточайшей бессонницей, и что у меня давно уже болит сердце. После первого инфаркта меня все чаще и чаще стали мучить приступы стенокардии. Каждая поездка, каждая встреча с деловыми людьми требовали от меня кучу спасительных таблеток. Дома же меня зачастую «откачивала» уколами жена. Но я тщательно скрывал свою болезнь от друзей и знакомых, и жил журналом, который так был нужен глубинной России! Решительно поверил в журнал губернатор области Анатолий Иванович Лисицын. Не будь его поддержки, «Руси» было бы сложно выстоять. Добрую помощь журналу оказали народные депутаты А. Грешневиков и А. Руденко. О «Руси» по-доброму заговорила центральная пресса, с каждым номером росла его популярность. Высокую оценку «Руси» дали многие известные писатели, и даже патриарх Алексий: «Журнал несет в себе высокий нравственный заряд, воспитывая читателей на лучших народных традициях. Такой журнал остро необходим россиянам».

От издательства скажем, что известный критик, член-корреспондент Петровской академии наук и искусств, доктор филологических наук В. Юдин напишет: «То, что сделал Валерий Замыслов — явление в культурной жизни России, достойно восхищения. В маленьком провинциальном городке появился „толстый“, ни в чем не уступающий столичным, литературный журнал. И только за одно это В. Замыслов „памятник себе воздвиг нерукотворный“».

Создание журнала «Русь» значительно подорвало здоровье писателя… В декабре 1993 г. — второй инфаркт, а через два года — третий. Мучительные боли преследовали каждый день. Доктора запрещали мне заниматься творчеством, но я продолжал писать каждый день, и каждая страница давалась ему с неимоверным трудом. Решил: всё! Нужна операция на сердце. Писать в таких условиях было невыносимо, а о том, чтобы не писать, даже мысли не было. Жена — в слезы. Он написал письмо академику Евгению Чазову в московский Кардиоцентр. Особых надежд на ответ не питал, но Чазов быстро прислал телеграмму: оказался поклонником его книг. Месяц проходил обследования. Но и в Кардиоцентре не мог не трудиться. Отправил в «Литературную Россию» статью под заголовком «Последний шанс». Ее тотчас опубликовали и доставили в палату. На статью поступили многочисленные отклики, некоторые из них были опубликованы в той же «Литературке».

— Крайне благодарен читателям, кои морально поддержали меня и придали мне новые силы. Вот несколько выдержек из многочисленных писем, адресованных Валерию Александровичу: «Буквально потрясены откровенными заметками. Надо иметь большое мужество, чтобы так написать о своей личной жизни». «Вы — наш самый популярный и любимый писатель. Берегите для нас и себя свое многострадальное сердце». «Никогда не читала таких честных, откровенных авторских публикаций. Даже у самой сердце заболело. Вас, Валерий Александрович, должен хранить Бог, нельзя, никак нельзя уходить Вам из жизни. Мужайтесь! Ваше сердце еще больше полюбили, еще больше узнали во многих городах и селах России». «Язык Ваших романов — чудо, кладезь истинно русского языка. Вы — настоящий волшебник слова». «Очерк Вы написали классический! Такое вряд ли удалось бы Бунину или Горькому со всеми их „автобиографизмами“. Вы словно бы разъяли самого себя и рассказали о своих чувствах и переживаниях неподражаемо ярко, предельно откровенно, но при всем этом не допустив ни капли нытья, тоски, горечи, словно бы руководствуясь православной истиной: уныние — Богу противно. Вы — чистый, честный и добрейший человек, а потому Божья благодать поддерживает Ваш дух, придает Вам силы. Ксерокс Вашего прекрасного очерка буду читать своим студентам, всем, кто еще сохранил в себе чувство красоты и душевности…».

Как ободрили и обогрели меня эти теплые письма! И всё же я очень надеялся на операцию. После обследований ко мне в палату пришли сам Евгений Чазов и хирург Ренат Акчурин (который, месяц спустя, делал операцию Б. Ельцину). Евгений Иванович послушал мое сердце и вздохнул: «Поздно, Валерий Александрович, ваше сердце не выдержит операции». «Да почему?». «Потому, — сказал Р. Акчурин, — что все ваше сердце в рубцах. Шунты негде ставить». «Но как же мне дальше жить и работать? Я так надеялся», — с отчаянием в голосе произнес я. «Полностью переходите на таблетирование. Соблюдайте строжайший режим и диету», — вновь произнес Чазов. А когда он уходил из палаты, то обернулся и сказал то, что, наверное, никому не говорил: «Живите, что Бог даст».

Вот и живу — с муками, болями, сердечными приступами и гипертоническими кризами. Кризы же — самое жуткое для сердечника. При нормальном давлении оно вдруг неожиданно и необъяснимо даже для врачей, за какие-то 30–40 секунд резко повышается, и становиться запредельным. Адские боли, сердце готово разорваться на части, и если через 3–4 минуты не снять приступ, то летальный исход обеспечен. «Скорая помощь» уже не успевает, зато успевает мой «ангел-хранитель» Галина Васильевна, у которой всегда наготове шприцы. И сколько уже раз она возвращала меня к жизни! Именно она «тянет» меня уже 10-й год, именно благодаря ей написаны все мои последние книги. 16 раз я лежал в различных больницах, и всегда рядом со мной была Галина Васильевна, т. к. даже врачи не успевали снимать мои неожиданные, стремительные кризы. Вначале врачи относились к моей жене прохладно (не положено!), но затем сами убедились, что моя жизнь может решиться в считанные секунды. Писать же я приноровился даже под капельницами, кои длятся по 5–7 часов. (Доктора не дадут соврать). Левую руку отдаю под шприц, а правой пишу на согнутых коленях очередные главы… Но самое страшное для моей жены случилось 18 ноября 1998 года, когда хирурги отнимали у меня целиком левую почку. Операция длилась около четырех часов, и все это время Галя стояла в опустевшей палате на коленях и молилась, молилась Богородице. Когда я пришел в сознание, то первое, что я увидел, страдальческие глаза моего «ангела хранителя». Как-то в одну из бессонных ночей, она положила свою руку на мое больное сердце и тихо, но проникновенно сказала: «Я бы сердце тебе свое отдала». Слезы невольно показались на моих глазах…