Чтение онлайн

Они добрались до Темз-Вью усталые, покрытые дорожной грязью и голодные, но, не дав ей ни передохнуть, ни умыться, ни поесть, он потребовал:

– Пиши записку Мэтью. Вызови его сюда.

Без единого слова протеста она села к столу и взяла гусиное перо. Она адресовала Мэтью Хокхерсту записку, в которой было сказано только:

"Пожалуйста, зайди ко мне в Темз-Вью.

Сабби".

Глава 22

Тяжелая выдалась неделя у Мэтью Хокхерста.

После своего визита к Роберту Сесилу он места себе не находил и корчился, словно на острие шпаги. Если бы можно было повернуть время вспять - он никогда, никогда не стал бы предлагать эту подлую ловушку!

По сотне раз на день он молил Бога и всех святых, чтобы Сесил и думать забыл о его предложении!

Его не оставляли ни озлобление против брата, ни надежды жениться на Сабби, но мысль о собственном предательстве терзала его с каждым днем все более непереносимо.

И потом началось! Среди придворных поползли шепотки, что в Тауэре схвачен Черный Призрак, и произошло это при его попытке освободить политических узников-ирландцев.

Мэтью был ошеломлен.

Предложенный им план был осуществлен незамедлительно, и жертва уже попалась в капкан. Слыша все эти разговоры, Мэтью всерьез тешился мыслью о самоубийстве. Потом, на свежую голову, он сообразил, что его долг приложить все силы, лишь бы исправить то, что он натворил.

У него словно гора с плеч свалилась, когда он узнал, что личность Черного Призрака так и не установлена и о нем по-прежнему ничего не известно. Никто не сумел его опознать, поэтому Мэтью понял, что схвачен не Шейн, а кто-то другой. Неизвестный отказывался что-либо говорить, и ходили слухи, будто его подвергают пыткам, чтобы развязать ему язык. Мэтью был рад-радешенек, что в Тауэре держат не его брата, и впервые почти за десять дней он смог заснуть. Тем не менее он еще намеревался явиться к Шейну с уолсингэмовскими досье, а потом как можно скорее сжечь их.

Получив записку от Сабби, он возликовал.

Как видно, она раздумала оставаться в Блэкмуре и вернулась в Темз-Вью.

Он поставил лошадь в конюшню и поспешил в дом.

Она всматривалась ему в лицо, не желая верить, что он выкрал бумаги.

– У меня было очень утомительное путешествие, Мэтью. Ты говорил, что приедешь ко мне в Блэкмур, но, как видно, у тебя нашлись более неотложные дела.

– Сердечко мое, прости. Я ничего не хочу больше, чем провести вместе с тобой всю жизнь, - чистосердечно признался он.

Черная тень пересекла порог салона, и Мэтью чуть не выпрыгнул из собственной шкуры, когда перед ним воздвиглась высокая фигура Шейна. Опасно-спокойным тоном Шейн произнес:

– Я скажу это раз и навсегда. Эта женщина - моя. Сегодня, завтра и во веки веков. Не пытайся забрать то, что мое по праву!

Мэтью вскочил на ноги, пылая злобой:

– Ты забрал все, что было моим по праву.., наследство.., титул.., ты всего лишь бастард О'Нила!

Шейн невозмутимо возразил:

– Я все делал, что от меня зависело, лишь бы оградить тебя от этих печальных познаний.

Мы с тобой, Мэтью, братья как по матери, так и по отцу. Мы оба отпрыски чресел О'Нила.

Ужас исказил черты Мэтью. Потом, когда вся правда открылась ему, он выхватил бумаги из-под камзола и кинул их на стол перед Шейном.

– Они прожгли дыру у меня в груди. Во имя Христа, уничтожь их, пока из-за них не случилось непоправимое.

– Слишком поздно, - мрачно ответил Шейн.

– Я прошу у тебя прощения... Я не знал!
– взмолился Мэтт.

– Человек, которого пытают в Тауэре, - Барон.

Сабби в тревоге воскликнула:

– О мой Бог! Шейн, скажи, скажи, что это не так!

Мэтью побледнел как полотно.

– Это моя вина! Я ходил к Роберту Сесилу и предложил, чтобы он перевел О'Хару и О'Доннела из Дублина в лондонский Тауэр!

Я сказал ему, что таким образом он сможет захватить лазутчика О'Нила.., я думал, что этот лазутчик - ты!

Губы у Сабби побелели, она покачнулась и упала бы, если бы не Шейн. Он мгновенно подхватил ее сильной рукой и опустил на стоявшую поблизости кушетку. Затем налил вина в бокал и поднес к ее губам.

– Это я во всем виновата, - еле слышно прошептала она.
– Надо было сжечь бумаги, а я оставила их ради своей корысти.., а, теперь я встала между двумя братьями.., которые любили друг друга...

Слезы покатились по ее щекам, ее била дрожь.

Братья взглянули на нее и сказали в один голос:

– А мы и сейчас любим друг друга.

Потом Мэтью добавил:

– Виноват во всем я. Я пойду к Сесилу и скажу, что они ошиблись и схватили не того, за кем охотились. Скажу им, что Черный Призрак - это я!

– Глупый мальчишка, ты не сделаешь ничего такого, что навело бы их на мысль о связи узника с нашей семьей! Благодарение Господу, что при королевском дворе не принято интересоваться слугами! Барона никто не опознал.

Мы придумаем, как спасти его, не беспокойся.

– Шейн, речь идет о лондонском Тауэре!
– напомнил Мэтт.

– А я и не говорю, что это будет детская игра, - возразил Шейн.

– Ради Христа, если у тебя есть план, скажи какой?

Хок с иронией взглянул на собеседников.

– Вы оба меня предали, а теперь еще рассчитываете, что я стану доверять вам свои планы!
– Он поднял уолсингэмовские папки и заговорил о другом.
– Мне нужно явиться ко двору. Я слышал, что сердце королевы разбито.., из-за Эссекса. Мы оставим вас, мадам, вам надо отдохнуть.

Он отвесил Сабби церемонный поклон и подтолкнул Мэтью к выходу.

Шейну не пришлось объяснять брату, чтобы тот держался подальше от Темз-Вью, пока его не пригласят.

Шейн так и не вернулся до вечера, хотя Сабби слишком хорошо знала его, чтобы заподозрить, будто он попусту расточает бесценное время, целуя ноги Елизаветы. Каждая минута, проведенная им в обществе королевы, была необходимой минутой - необходимой, чтобы помочь ему выручить из беды Барона. Слишком хорошо она помнила, что рассказывал ей Шейн о Бароне в горячечном бреду. Она гнала из памяти невообразимые слова приговора, который был бы приведен в исполнение, если бы палачи дознались, кто он на самом деле - приговоренный к смерти Фицджеральд, граф Десмонд. Какое это варварство - пытать людей. И не укладывалось в голове, что это происходит в просвещенные времена - в 1587 году от Рождества Христова!

Сабби чувствовала себя совершенно обессиленной. Нельзя было соглашаться на такую бешеную скачку из Блэкмура: ведь этим она подвергла серьезной опасности своего младенца. Она унесла наверх, в спальню, поднос с ужином и забралась в просторную мягкую постель, чтобы поесть. Со всех сторон ее обступили воспоминания, связанные с этой постелью.

Она вспомнила тот первый раз, когда они тут ужинали вместе; потом ужасную ссору и злобное насилие; но с тех пор им дано было разделить здесь часы такого счастья, такой близости и восторга...