Чтение онлайн

Примерно через полтора года после предательства Голицына бежал к американцам Виктор Носенко, заместитель начальника американского отдела контрразведки, сын бывшего министра судостроительной промышленности СССР.

Носенко был моим однокурсником по МГИМО. В период учебы пьянствовал, дебоширил, имел несколько приводов в милицию, за недостойное поведение его дважды исключали из комсомола. Но всякий раз за него заступались друзья отца, решения комитета ВЛКСМ института отменялись вышестоящими органами, а нашу организацию обвиняли в незрелости, в неумении воспитывать молодежь.

В стенах КГБ я его увидел в середине 1960 года. Поздоровались и разошлись. Летом 1963 года, находясь в служебной командировке в Женеве, он пришел в американское консульство и попросил политического убежища. Американцы вывезли его в США. Там его долго проверяли, но, несмотря на все его старания, «понравиться» американцам ему не удалось: они ему не поверили. Через несколько лет он спился и умер где-то под забором. Предатель заслуживает такого конца.

Побег Носенко особенно больно ударил по резидентуре в Женеве. Там он видел практически всех ее сотрудников. Тех, кто проработал четыре-пять лет, заменили в течение нескольких месяцев, а остальные работали только по прикрытию и с официальными связями: агентура была законсервирована. Резидент (мой сослуживец по Парижу) в результате переживаний получил обширный инфаркт и вскоре умер.

Из этой истории я вышел, можно сказать, без потерь: поступил в очную аспирантуру на кафедру страноведения Высшей Краснознаменной школы КГБ СССР имени Ф.Э. Дзержинского. Теперь это Академия ФСБ Российской Федерации.

В начале 1963 года я узнал, что осенью будет большой набор в аспирантуру Высшей школы КГБ. Мысль об аспирантуре у меня была еще в студенческие годы. Однако сам я считал, а теперь в этом твердо уверен: садиться за диссертацию надо после нескольких лет практической работы. Это лучше и для будущего ученого, и для дела. И в 1953 году я предпринял попытку поступить в заочную аспирантуру МГИМО по кафедре государственного права, которой руководил мой бывший декан В.П. Радьков. Но мое начальство не склонно было потворствовать подобным желаниям, полагая, что учеба в аспирантуре будет отвлекать сотрудника от оперативной работы.

Что тут скажешь? И потребовалось десятилетие, чтобы верхи поняли, что разведку и контрразведку, как и другие линии оперативной деятельности, надо ставить на солидную научную основу, готовить не ремесленников, а специалистов высшей категории.

И тоща, в 1963-м, я подумал: «Есть ли у меня сейчас перспектива в Главке? Сомнительно. Так, может, уйти в аспирантуру, поменять характер работы?» И решил: «Пойду!»

В том году в аспирантуру ВКШ КГБ набирали оперативных работников со стажем практической работы не менее 10 лет. У меня было 13 лет, из них почти 5 — во Франции. Для аспирантуры я подходил по всем параметрам.

Экзамены сдавал в середине ноября 1963 года. Проблем с иностранным языком у меня не было. Спецдисциплины я знал, но на практике. Для экзамена этого было мало, поскольку к тому времени в учебных заведениях КГБ преподавателями и практическими работниками было написано значительное количество учебных пособий и лекций по различным аспектам разведывательной и иной подрывной деятельности спецслужб противника против СССР и других социалистических стран. Эти работы мне надлежало не только прочитать, но и оценить с точки зрения разведчика, проработавшего не один год за границей и непосредственно сталкивавшегося с разведкой и контрразведкой противника.

Экзамен по спецдисциплинам прошёл удачно, но несколько необычно. Только я начал отвечать на первый вопрос, как в аудиторию вошел начальник школы генерал-лейтенант Евгений Петрович Питовранов. В органах государственной безопасности он прошел путь от рядового сотрудника до заместителя министра. Был и начальником разведки. Послушав, Евгений Иванович спросил:

— Вы читали подготовленную второй кафедрой работу по связи в разведке?

— Читал, правда, в рукописи.

— Что вы можете сказать о ней?

— Работа хорошая. Она нужна и для учебного процесса, и для практических работников. Но не без недостатков: требуется уточнение ряда определений и доработка некоторых разделов, с учетом требований конспирации в процессе связи в современной обстановке. Недостаточно четко изложен вопрос о соотношении легальных и нелегальных форм и методов связи в оперативной работе. С одной стороны, активизация деятельности контрразведывательных служб противника вынуждает нас к отказу от личных встреч с агентурой, а с другой — мы видим, что в сложившейся политической обстановке агенты больше, чем прежде, нуждаются в личных встречах с разведчиком.

Последовали новые вопросы, касающиеся повседневной работы за рубежом. Я подробно отвечал, генерал внимательно слушал. В результате экзамен свелся к беседе с Евгением Петровичем. И по форме это был не экзамен, а разговор умудренного жизнью и опытом генерала с подполковником, который многое знает и умеет и тем не менее готов учиться. Беседа продолжалась более часа.

Минут через пять после меня из аудитории вышел и Евгений Петрович. Проходя мимо, дружески улыбнулся.

С 1 декабря 1963 года я стал аспирантом Высшей Краснознаменной школы КГБ СССР имени Ф.Э. Дзержинского.

Первые два-три месяца учебы были для меня самыми трудными. Шла глубокая перестройка в сознании, в режиме работы и отдыха, менялся полностью ритм жизни: впервые после студенческой поры появилась возможность свободою распоряжаться своим временем. Трудно было привыкнуть к тому, что утром не надо идти на службу, а сидеть дома и читать книги; что нет писем и телеграмм из Парижа, на которые следует немедленно реагировать, и не надо по два-три раза в день ходить на доклад к начальству разного уровня.

Адаптировался к новой жизни месяца через три-четыре. За это время разработал план-проспект диссертации, определил круг оперативных дел и первоочередные источники из числа «закрытой» литературы, необходимые для использования в работе. С секретными материалами работал в архиве Главка и в спецбиблиотеке Школы. С открытыми — в Библиотеке имени Ленина, Исторической библиотеке и дома.

На кафедре меня приняли по-дружески. Имели значение возраст, звание и то, что за плечами был опыт закордонной работы. Месяцев через шесть меня включили в авторский коллектив по подготовке учебного пособия по теме, близкой к теме диссертации. Это была большая удача.

Научным руководителем мне назначили кандидата юридических наук доцента Евгения Борисовича Пескова. Он был выпускником МГИМО 1948 года. Это способствовало установлению между нами, можно сказать, неформальных отношений. Он не занимался мелочной опекой, руководил по-крупному. Я приходил к нему с готовыми кусками работы. Он читал, потом мы с ним обсуждали написанное. Что-то принималось сразу, что-то переделывалось, перекраивалось. С какими-то замечаниями, особенно по «технологии» научной работы, я соглашался без возражений, а когда речь шла о практической стороне деятельности спецслужб противника и нашей разведки за рубежом, тут завязывалась дискуссия, к которой подчас привлекались и преподаватели кафедры.