Чтение онлайн

б) взаимосвязь частотности и редукции языкового знака: если знак проявляет частотность употребления в силу специфики своей функции, то он имеет тенденцию к сокращению, так как частотность употребления языкового знака обусловливает его быстрое узнавание и наоборот – быстрое узнавание языкового знака сокращает его размер (обратная зависимость от идентификации к сокращению). Поэтому обыденные слова имеют тенденцию к сокращению: ср. taxi – taxicab, eab – cabriolet, русск. здрасте. Это же относится к размеру местоимений, частиц, предлогов, союзов. Думается, что частотностью объясняется и относительно небольшой звуковой состав некорневых морфем по сравнению с корневыми и флексий по сравнению с основой слова.

Коммуникативная информация членится на отдельные компоненты, что связано с членимостью ее содержания и определяет функциональную дискретность языковых знаков – языковых единиц. Как писал Э. Бенвенист, «означаемое – это мыслительный эквивалент означающего» [Бенвенист 1974: 93]. В этом положении отражена специфика языкового знака – единство, как бы слитность означающего и означаемого, которое, как мы уже говорили, проявляется в его «прозрачности для значения». Поэтому можно говорить о знаковой дискретности языковой системы как об одном из ее принципов.

Поскольку членимость коммуникативной информации на отдельные означаемые носит повторяющийся и инвариантный характер, что связано с селективно-обобщающим характером мышления человека и установлением им повторяющихся компонентов действительности (о чем см. ниже), то и языковые знаки также повторяются в речи в своих инвариантных признаках. Функционирование языковой системы и заключается в воспроизводимости своих языковых знаков при создании языковой картины действительности. Воспроизводимость и повторяемость структурных единиц самих языковых знаков объясняется другими причинами (о чем см. ниже). Повторяемость языковых знаков является одним из принципов языковой системы, без которого она вообще не могла бы функционировать как средство образования, передачи и понимания коммуникативной информации, так как он обеспечивает единство языковой системы для коммуникантов.

Язык человека издавна называют словесным языком. И в этом есть большая правда; Несмотря на все трудности теоретического определения слова, оно как языковая и психическая реальность осознается человеком: носители языка спонтанно, без усилий выделяют слова из речи, могут употреблять их автономно и изучают другие языки прежде всего через слова. Однако научное определение слова встречается с большими трудностями. В истории науки было предложено более 70 различных критериев определения слова (с учетом разных языков), но все они встречались с опровергающими их фактами. Поэтому предлагалось даже отказаться от общей дефиниции слова и признать в качестве центральной единицы языка морфему. Но эта точка зрения не получила широкого распространения, поскольку во многих отношениях существует разница между целым (словом) и его частью (морфемой – минимальной и формально выраженной частью слова).

Обычно слова определяются по их внешним характеристикам: позиционной автономности в речи (отсутствием жесткой линейной связи друг с другом), свободной воспроизводимости, возможности перестановки и включения между ними других слов и др., что послужило для их фиксации в толковых словарях. Это действительно отличает слова от морфем, но не объясняет их функциональной специфики, которая обусловливает указанные характеристики. Она заключается в том, что слова обладают индивидуальными значениями, свойственными только им одним, в отличие от морфем (словообразовательных и грамматических), значения которых свойственны целым разрядам отдельных слов с их разными индивидуальными значениями, без которых они самостоятельно, обособленно не употребляются в речи. Например, местоимение я и грамматическая морфема 1 -го лица глагола (пиш-у) отличаются друг от друга тем, что местоимение я в системе языка имеет только ему свойственное значение «говорящее лицо» и способно употребляться самостоятельно в речи, но аналогичное ему значение морфемы – у свойственно всем глаголам с их разными индивидуальными значениями и не способно употребляться в речи самостоятельно. Подобным же образом словообразовательный суффикс -тель имеет значение «производитель действия» только во многих отдельных существительных, образованных от глаголов (ср.учитель, писатель, выключатель и т.д.), а слова производитель, учитель, писатель и т.д. имеют только им присущие значения и способны употребляться самостоятельно в речи. Поэтому морфемы, в отличие от слов, не способны самостоятельно, без индивидуальных значений слов обозначить классы реалий.

В языкознании спорным является отнесение к словам предлогов, частиц, союзов, артиклей, называемых служебными на том основании, что они всегда употребляются со знаменательными (полнозначными, самостоятельно употребляемыми в речи) словами, реализуют свои значения только в сочетании с ними, не обладают синтаксической самостоятельностью (не выступают в качестве членов предложения), не имеют в своих значениях денотативного аспекта и выполняют служебную, вспомогательную роль. Поэтому некоторые лингвисты считают, что они функционально ближе стоят к морфемам, чем к словам, или занимают промежуточное положение между словами и морфемами. И все же служебные слова являются словами, поскольку они, во-первых, не входят в структурный состав полнозначных слов, а сочетаются с ними как с уже имеющими свои морфемы, и, во-вторых, обладают только им присущими значениями в сочетаниях с полнозначными словами. Так, предлоги.в первичных значениях выражают определенные пространственные ориентиры и местоположения предметов вместе с падежными формами существительных, что послужило основой для их переносных значений(временных и др.). Это касается и всех союзов, частиц, артиклей: все они имеют свои индивидуальные значения, реализуемые в сочетаниях с полнозначными словами.

Иначе говоря, служебные слова – это наименее самостоятельные слова, действительно занимающие промежуточное положение между полнозначными словами и морфемами. Поэтому рад из них функционально соответствует морфемам слов: например, таковы аналитические . (сложные) грамматические формы в русском языке буду писать (со значением будущего времени), писал бы (со значением сослагательного наклонения), которые в других языках выражаются грамматическими морфемами. Это свидетельствует о том, что слова исторически могут подвергаться десемантизации (утрате своей полнозначности) и выражать значения, аналогичные значениям морфем, сохраняя при этом свой первичный статус языковой единицы.

Слово является основной языковой единицей, и только ему принадлежит свойство быть свободно воспроизводимой и самостоятельной в коммуникативной информации. Оно обозначает отражение отдельных компонентов объективной или субъективной действительности. Именно слова вступают в отношения друг с другом, выражая коммуникативную информацию.

Слово может быть делимым на морфемы, но они, как считают многие историки языка, представляют собой бывшие слова. Морфемы обслуживают слова и выделяются внутри слов. Поэтому вряд ли оправданно говорить о принципе морфемности языковой системы, как предлагают некоторые американские дескриптивисты, но оправданно говорить о принципе словесности языковой системы.

Коммуникативная информация, чтобы быть эффективной, должна быть адекватно и однозначно понятой, без чего немыслим коммуникативный процесс. В связи с этим язык стремится каждому означаемому придать свое означающее и наилучшим образом отличить его от других означающих. Эту тенденцию можно назвать принципом оптимальной знаковой дифференциации языковых означаемых. Поэтому в языках, по сути дела, нет абсолютных, дублетных синонимов, и если они возникают, то языки либо освобождаются от них, либо специализируют их дистрибуцию, при которой синонимы указывают на специфику своих означаемых или смежных означаемых. Последнее особенно часто встречается в словообразовании: ср. учи-тель, бор-ец, сад-овник. рыб-ак, фабрик-ант и др. Под знаковой дифференциацией следует понимать, как мы уже говорили, не только звуковые различия знаков, но и все другие средства (синтаксические, морфологические, контекстуальные, принадлежность к определенному грамматическому классу и др.).

Этот принцип является одним из ведущих в историческом развитии языковых систем и давно обсуждается в лингвистике, особенно он интересовал младограмматиков. С одной стороны, в научной литературе утверждалось, что фонетические изменения знака направлены (чуть ли не преднамеренно) на их функциональные различия. Так, Ф. де Соссюр считал, что наблюдаются «те бесчисленные случаи, когда изменение означающего приводит к изменению понятия и когда обнаруживается, что в основном сумма различаемых понятий соответствует сумме различимых знаков» [Соссюр 1977: 153]. С другой стороны, Г. Пауль оспаривал это положение, полагая, что «в языке вообще не бывает звуковых дифференциаций, произведенных преднамеренно для обозначения какого-либо функционального различия; функциональное различие примыкает к звуковой дифференциации всегда лишь в результате вторичного развития – развития непреднамеренного и неосознаваемого говорящими субъектами, в основе которого лежит естественно возникающая ассоциация идей» [Пауль 1960: 259], т.е. функциональное различие использует уже имевшую место звуковую дифференциацию. В доказательство своей точки зрения Г. Пауль приводит следующие случаи. В немецком языке раньше некоторые фонетически различные слова имели тождественные значения, а потом стали различаться и функционально: Knabe (нов.-нем. «мальчик») и Кпарре (нов.-нем. «оруженосец») были в средневерхненемецком вполне тождественны по значению, и каждое из них объединяло в себе различные нововерхненемецкие значения этих слов. Точно так же Raben (нов.-нем. Rabe — «ворон») и Rappe (нов.-нем. «вороной конь») одинаково служили для обозначения птицы [Там же: 305]. По сути дела, подобной точки зрения придерживался и Э. Сепир, который, однако, акцентировал внимание на влиянии функционального различия на фонетические изменения означающих: «...раз звуки речи существуют лишь постольку, поскольку они являются символическими носителями значащих понятий и сочетаний понятий, почему бы могучему движению или постоянному явлению в концептуальной сфере не оказывать поощряющего или сдерживающего влияния на фонетическое движение. Я полагаю, что такого рода влияния могут быть вскрыты и что они заслуживают гораздо более внимательного изучения, чем это делалось до сих пор» [Сепир 1934: 145].

Можно полагать, что в истории языков имеют место и тот и другой (в понимании Г. Пауля и Э. Сепира) тип взаимного изменения между звуковыми и функциональными отношениями, за исключением однонаправленного изменения: «изменение означающего – изменение означаемого», так как многие фонетические изменения сначала, видимо, проходили эволюционный этап, не связанный с функциональным изменением. Это хорошо показал Э. Сепир на примере образования в английском языке форм множественного числа сущ. путем чередования типа foot (нога) / feet (ноги), mouse (мышь) / mice (мыши); долгое о в foti (из которого появилось foot) перед i (показатель мн. ч.) перешло в долгое о, а / в связи с сильным германским ударением на первом слоге превратилось в «бесцветное» е (foti—fote), слабое е исчезло, а долгое о утратило свою «оглубленность» и превратилось в долгое е, затем – в i. Вместо слабого окончания мн.ч. i стало более сильное противопоставление чередования гласных, чему способствовало наличие «символического» чередования как прецедент «притягательной силы»: ср. sing – sang – sung = петь – пел – петый, см. [Сепир 1934: глава 8].