Чтение онлайн

Положение Ф. де Соссюра о произвольности языкового знака вызвало длительную дискуссию. Одни лингвисты поддерживали принцип произвольности языкового знака и чаще всего формулировали его как принцип условности, конвенциональности языкового знака. Можно сказать, что этот принцип стал общепринятым в научной литературе. Однако не все лингвисты разделяли положение Ф. де Соссюра. К ним, например, относится Э. Бенвенист, который в своей статье «Природа языкового знака» оспаривал произвольность языкового знака, сосредоточив внимание на том, что для говорящего языковой знак не является произвольным [Бенвенист 1974]. Несколько осторожную позицию по отношению к тезису Ф. де Соссюра занял его ученик Ш. Балли. В книге «Общая лингвистика и вопросы французского языка» [Балли 1955] он разделяет в принципе точку зрения своего учителя, но дополняет ее наблюдениями над звуковым символизмом, которому Ф. де Соссюр не придавал особого значения, и полагает, что «произвольность и мотивированность являются относительными понятиями; в промежутке между ними мы находим все возможные степени перехода» [Там же: 150].

В отечественном языкознании против теории произвольности языкового знака выступил В.А. Звегинцев [Звегинцев 1962]. Суть его возражений сводится к следующему. Он подчеркивает тот неоспоримый факт, что звуковая сторона слова не может быть соотнесена с природой предметов или явлений, которые обозначаются данным словом [Там же: 33]. И в этом В.А. Звегинцев видит условный характер соотношения звуковой стороны слова и его смыслового содержания [Там же: 34]. Однако языковые знаки находятся в системных, взаимообусловленных отношениях, и всякое новое образование основано на системных отношениях, что определяет его мотивированность. В то же время он учитывает, что немотивированность языкового знака может как приобретаться, так и утрачиваться. Поэтому «сам по себе принцип произвольности языкового знака не является конституирующим для природы языка и носит исторический и факультативный характер [Там же: 43].

Мнение В.А. Звегинцева в целом было поддержано в отечественном языкознании. Так, в «Лингвистическом энциклопедическом словаре» (1990) говорится о том, что «связь означающего и означаемого может быть частично мотивированной: так, употребление слова в переносном значении мотивировано опорой на это же слово в прямом значении; производное слово мотивировано связью с производящим. Но во всех таких случаях речь может идти лишь об относительной мотивации» [Там же: 343].

Особого внимания заслуживает понимание обсуждаемой проблемы Р. Якобсоном, который сужал «абсолютную произвольность» языкового знака, расширив наличие в языках иконических знаков. В статье «В поисках сущности языка» [Якобсон 1983] Р. Якобсон в своих взглядах на проблему опирался на работы американского философа Ч. Пирса, в частности, на его классификацию знаков на иконические, индексальные и символические и выделение среди иконических знаков двух подклассов – образных и диаграммных (в последних сходство означающего и означаемого касается только сходства в их соотношениях). Диаграммные знаки представляют алгебраические знаки, так как они аналогичны отношениям соответствующих количеств. Примером диаграммного знака могут служить прямоугольники разных размеров, которые выражают количественное сравнение производства стали в разных странах: отношения в означающем соответствует отношениям в означаемом. Поэтому Ч. Пирс утверждал,/Что, например, «аранжировка слов в предложении должна служить в качестве иконического знака, чтобы предложение могло быть понятым» [Якобсон 1983: 108]. Р. Якобсон приводит интересные наблюдения из области морфологии, синтаксиса и лексики, подтверждающие наличие диаграммных знаков в различных языках, ранее не замеченных защитниками мотивированности языковых знаков.

Так, он обращает внимание на порядок следования значащих единиц языка в синтаксисе и соединении морфем слова, служащий диаграммным знаком соответствующих ранговых отношений: последовательность глаголов veni, vidi, vici, отражающих известные действия Цезаря, используется для воспроизведения хода событий; временной порядок слов может указывать на степень их понятийной важности (ср. «На собрании присутствовали президент и государственный секретарь»); условные предложения предшествуют предложениям следствия; субъект действия предшествует объекту (при нейтральном порядке слов, ср. также и вторичность позиции предиката при нейтральном порядке слов); существенный смысловой контраст между корнями и аффиксами отражается на их различной позиции в пределах Слова. Р. Якобсон отмечает и многочисленные случаи отражения в знаках эквивалентности отношения между означающими и означаемым: в индоевропейских языках положительная, сравнительная и превосходная степени прилагательных обнаруживают постепенное нарастание числа фонем, например, high – higher – highest, altus – altior– altissimus, что отражает градацию означаемых по степени качества (ср. в русск. яз.: белый – бел, но белее – белейший); есть языки, в которых формы множественного числа отличаются от форм единственного дополнительной морфемой, в то время как нет такого языка, в котором это отношение было бы обратным: таковы личные формы глагола в единственном числе и соответствующие формы множественного числа во французском, польском языках (ср. также в русском языке: делаю – делаем и др.), таковы формы склонения в единственном и множественном числе в русском языке.

Переходя к примерам из лексики на диаграммные знаки, Р. Якобсон приводит следующие случаи: во французском языке слово ennemi (враг), как констатировал Соссюр, «ничем не мотивируется»; однако же в выражении ami et ennemi (друг и враг) наблюдается явное сходство двух сополагаемых рифмующих слов; англ. father, mather и brother нельзя разделить на корень и суффикс, но второй слог этих терминов родства воспринимается как своего рода звуковой намек на их семантическое сходство; русский язык обнаруживает в пределах каждой пары названий цифр частичное сближение, например, семь – восемь, девять – десять: сходство (точнее – близость) означаемых соседних числительных приводит к их формальной близости.

Особенно много примеров приводит Р. Якобсон на звуковой символизм языковых знаков и его использование поэтами и писателями. В заключение он подчеркивает, что «система диаграмматизации, явная и обязательная для всей синтаксической и морфологической системы языка, но существующая в латентном и виртуальном виде и в его лексическом аспекте, разрушает догму Соссюра о произвольности» [Там же: 115] и что «иконические и индексальные составляющие языкового знака слишком часто недооценивались и даже вовсе не принимались во внимание» [Там же: 116]. В то же время Р. Якобсон отмечал преимущественно символический характер языка, считая символические знаки единственными знаками, способными обладать общим значением, в связи с чем цитирует следующий фрагмент из одной из работ Ч. Пирса: «Бытие символа состоит в том реальном факте, что нечто определенно будет воспринято, если будут удовлетворены некоторые условия, а именно если символ окажет влияние на мысль и поведение его интерпретатора» [Там же: 116].

Упрек Р. Якобсона в теоретической недооценке иконических и индексальных языковых знаков в целом справедлив. Но нельзя не отметить, что лингвистика и без влияния этого упрека накапливала соответствующий материал для доказательства главным образом иконичности языковых знаков. Еще М.В. Ломоносов в «Кратком руководстве к риторике» писал: «Простые идеи или слова располагаются: 1) по их «важности и низкости»... приличнее напереди положить важные, а потом и прочие, которые не столь высокие вещи значат: солнце, луна и звезды хвалят своего зиждителя, 2) по времени: ...он утро, день, вечер и ночь в роскошах препровождает» [Ломоносов 1952: 64], а в «Кратком руководстве к красноречию» к последнему примеру добавляет: дед, отец и братья [Там же: 213]. В § 250 этого руководства он отмечает: «По месту о верхних говорят прежде, нежели о нижних, о передних прежде, нежели о задних, и прочая» [Там же: 294].

Особенно много фактов, свидетельствующих о звуковой иконичности большого количества языковых знаков, было установлено в XX в. Так, в 1935 г. было опубликовано объемное «Исследование венгерских звукоподражательных выражений» чешского лингвиста В. Скалички [Скаличка 1967, русский перевод]. Его статья богата наблюдениями и заслуживающими внимания положениями, среди которых выделяется положение о том, что «слова, обладающие значительным элементом звукоподражания, очень точно передающие звук, повторяются в различных языках» [Там же: 284], с другой стороны, слова с менее точным подражанием звуку больше различаются в разных языках» [Там же: 285]’. Это вполне естественно, так как носители языка могут по-разному подражать звучанию в зависимости от выделенного в нем аспекта, если оно является сложным по своей природе.

В 1965 г. вышла важная для обсуждения проблемы книга А.М. Газова-Гинзбурга «Был ли язык изобразительным в своих истоках? (свидетельство прасемитского запаса корней)». На поставленный вопрос автор отвечает утвердительно, используя результаты своего исследования и исследований других лингвистов. При этом имеются в виду корни не только прасемитского языка, но и других многочисленных языков, с которыми сравнивается прасемитский язык.

Много интересных соображений и фактов из различных языков, касающихся звукоподражания, содержит книга И.Н. Горелова «Вопросы теории речевой деятельности» [Горелов 1987]. Автор обращает внимание на психологические феномены под общим названием «синестезия», когда звук ассоциируется у человека с цветом, контуром предмета, со зрительным ощущением, осязательными, вкусовыми, температурными восприятиями. Стали выходить и специальные монографии, посвященные проблеме языкового звукосимволизма: С.В. Воронина «Основы фоносемантики» [Воронин 1982], А.П. Журавлева «Фонетическое значение» [Журавлев 1974] и др.

Для понимания природы звукового символизма важны наблюдения психологов над развитием речи и сознания у детей. Так, Л.C. Выготский в главе «Мысль и слово» ч своей книги «Мышление и речь» (1934) отмечает, что «ребенок первоначально не дифференцирует словесного значения и предмета, значения и звуковой формы слова» [Выготский 1956: 337] и «слово и его звуковое строение воспринимаются ребенком как часть вещи или как свойство ее, неотделимое от ее других свойств. Это, по-видимому, явление, присущее всякому примитивному языковому сознанию» [Там же: 335]. «Простые опыты с детьми, – пишет Л.С. Выготский, – показывают, что еще в дошкольном возрасте ребенок объясняет название предметов его свойством: «Корова называется «корова», потому что у нее рога, «теленок» потому, что у него рога еще маленькие...» [Там же: 336].

Обобщая все сказанное в настоящем разделе, можно сделать следующий вывод: положение Ф. де Соссюра о произвольности языкового знака, даже с известными его уточнениями, преодолевается современным языкознанием, и его сторонников в этом отношении становится, видимо, все меньше. Современную лингвистику и развитие ее объяснительного аспекта не может удовлетворить тезис о произвольности языкового знака, так как его не удается никак объяснить ни исторически, ни теоретически.