Чтение онлайн

Девушка говорила тихо и монотонно:

– Мой отец был добрым человеком, он и мухи никогда не обидел. Нашему дому было почти тысячу лет. Дерево почернело от времени и все камни поросли мхом. Мы жили возле озера Мерван, а за озером были луга тысячелистника и сливовый сад на склоне голубой горы. Когда прибыли чиновники и приказали нам уезжать, отец был поражен. Оставить наш старый дом? Да это шутка! Никогда! Но они произнесли лишь несколько слов, и отец побледнел от ярости и замолчал. Но мы не уехали… И когда они снова пришли… – ее грустный голос прервался, слезы горячо закапали на руку Берана.

– Все будет по-другому, я… – начал Беран.

– Это невозможно. И я тоже скоро умру.

– Нет, никогда не говори так! – Берану хотелось утешить девушку. Он гладил ее по волосам, целовал мокрые щеки. Юноша ничего не мог поделать – близость девушки волновала, и его ласки делались все более пылкими. Она не сопротивлялась, напротив, ласки утешали.

…Они проснулись ранним утром, небо все еще было стального цвета, склон – непроницаемо-черным, словно деготь. Река Ветров ревела во тьме. Чуть погодя Беран сказал:

– Ты так мало обо мне знаешь – и не хочешь узнавать?

Гитан Нецко уклончиво промолчала, и Беран почувствовал себя слегка уязвленным.

– Я – паонит, – сказал он. – Я родился в Эйльянре пятнадцать лет тому назад. Временно я живу на Брейкнессе, – он сделал паузу, ожидая, что девушка поинтересуется причиной, но она отвернулась, глядя на небо сквозь высокое узкое окно.

– Пока я учусь в Институте, – продолжал Беран. – До вчерашнего вечера я был в неуверенности – не знал, на чем буду специализироваться в дальнейшем. Теперь я это знаю. Я стану Магистром Лингвистики!

Гитан Нецко отвернулась от окна и поглядела на него. В ее глазах Беран не смог прочесть никаких чувств. Они были большими, зелеными как море, и ярко выделялись на бледном лице. Он знал, что она на год моложе его, но, встретив этот взгляд, почувствовал себя маленьким и глупым.

– О чем ты думаешь? – грустно спросил он.

Гитан пожала плечами:

– Почти ни о чем.

– Иди ко мне, – он наклонился над девушкой, целуя ее лоб, щеки, губы.

Она не сопротивлялась, но и не отвечала на поцелуи. Беран взволновался:

– Я не нравлюсь тебе? Я тебе неприятен?

– Нет, – мягко сказала Гитан, – как же это возможно? Ведь по условиям моего контракта с Брейкнессом мои чувства ничего не значат.

Беран резко вскочил:

– Но ведь я – не человек Брейкнесса! Я же говорил тебе! Я – паонит!

Гитан Нецко ничего не ответила и, казалось, целиком ушла в себя.

– Когда-нибудь я вернусь на Пао. Может быть, уже скоро – кто знает? И ты вернешься туда со мной.

Она снова не ответила. Беран начал выходить из себя.

– Ты мне не веришь?

– Если бы ты был настоящим паонитом, то понял бы, что верю, – глухо сказала она.

Беран умолк. Наконец ответил:

– Неважно, кто я, но я вижу, что ты не веришь мне.

И тут она взорвалась:

– Какая разница? С какой стати так гордиться тем, что ты паонит? Они

– беспозвоночные, червяки дождевые, они позволяют тирану Бустамонте разорять их жилища, убивать их – и пальцем не шевельнут, чтобы воспротивиться! Они спасаются, как овцы во время бури, поворачиваясь задницей к противнику! Некоторые убегают на другие континенты, другие, – она холодно оглядела Берана, – на другие планеты. И я не горжусь тем, что я – паонитка!

Беран мрачно поднялся, не глядя на девушку. Но вдруг увидел себя ее глазами и скривился: какое же он ничтожество! И ведь ему нечего сказать в свою защиту – ссылка на беспомощность и неведение была бы подобна овечьему блеянию, подлому и трусливому. Беран глубоко вздохнул и принялся одеваться. Вдруг он почувствовал прикосновение ее руки.

– Прости меня – я знаю, ты не хотел ничего дурного.

Беран покачал головой, вдруг ощутив себя тысячелетним старцем.

– Ты права – я не хотел ничего дурного. Но то, что ты сказала… В мире так много правд – и как выбрать одну?..

– Я ничего не знаю об этом множестве правд, – сказала девушка, – я знаю лишь то, что я чувствую, и еще знаю, что если бы я была в силах, я убила бы тирана Бустамонте!

Как только позволили Брейкнесские правила приличия, Беран появился в доме Палафокса. Один из сыновей хозяина, живущий в доме, приветствовал юношу, осведомился о его деле, но от обсуждения последнего Беран уклонился. В течение двух минут Беран, нервничая, ждал в строгой небольшой приемной в самом верхнем этаже дома.

Инстинкт велел ему быть осмотрительным и прощупать предварительно почву, но он знал – и от этого знания ощущал противную тошноту, – что ему явно недостаточно мастерства в области дискуссий. Наконец его вызвали и проводили вниз по эскалатору в отделанную панелями темного дерева комнату для утренних приемов, где сидел Палафокс в темно-синем платье и ел кусочки маринованных фруктов. При виде Берана выражение его лица не изменилось, он кивнул. Беран же со своей стороны сделал церемонный жест уважения и заговорил так серьезно, как только мог:

– Лорд Палафокс, я пришел к важному решению.

– Почему бы нет? Что в этом особенного? Ты достиг возраста, когда человек уже отвечает сам за себя, и ни одно твое решение не должно быть легкомысленным.

– Я хочу возвратиться на Пао, – сказал Беран резко.

Палафокс помешкал с ответом, но было уже ясно, что решение Берана не встретило в Палафоксе сочувствия. Затем он сказал крайне сухо:

– Я поражен отсутствием у тебя мудрости.

Снова недолгое молчание, и обмен тонкими подспудными токами. Но на решимость Берана это никак не повлияло.

– Я обдумал программу Бустамонте, и я обеспокоен. Да, она может принести очевидную выгоду, но во всем этом есть что-то ненормальное, неестественное.

Губы Палафокса скривились:

– Если допустить, что ты прав, что можешь ты противопоставить решимости Бустамонте?

– Я – истинный Панарх, не так ли? А Бустамонте – не более чем Старший Аюдор. Если я предстану перед ним, он обязан будет мне повиноваться.

– Теоретически – да, обязан. Но как ты докажешь, что ты – это ты? Ну предположим, что он объявит тебя сумасшедшим. Или самозванцем.