Чтение онлайн

– А как мать?.. сеструшка Надя?.. здоровы ли?

– Слава богу, здоровы.

– А о Викторе что слышно? Где он теперь?

– Ничего не знаю, - развел руками Егор Андреевич.
– Ростов ведь забрали немцы. Куда девался парень - господь его ведает. Ничего он не писал...

– Первого мая он был в Ростове, - заметил Прохор.
– Меня провожал... Ты о нем, дядя, не беспокойся, он оставлен в Ростове для работы в подполье... Ты, конечно, об этом никому не говори, а то себе горя наживешь...

– Что ж, Проша, он, стало быть, тоже из этих... из революционеров, что ли, а?..

– Из них, - кивнул Прохор.
– Он большевик, только помалкивай, дядя...

– Да разве ж мыслимое дело о том говорить, - согласился старик.

– Дядя, значит, в нашей станице еще держится советская власть? спросил Прохор.

– Эх!
– отмахнулся Егор Андреевич.
– Тож мне советская власть. Навроде как будто советская власть в станице, а белые везде ходят открыто... Но пока еще у нас-то тишина, а кругом что делается - и не приведи бог!.. По всему Сальскому округу сраженья идут между красными и белыми... Страх берет, как белые в нашу станицу придут. Ох, и беда лютая будет нам, иногородним! Ей-ей, беда! Повырежут всех... Я слыхал, будто в Платовской станице белые более полтысячи иногородних жителей шашками порубали... По другим станицам отряды из иногородних организовывались для самоохраны от беляков, а у нас некому этим делом заняться... Ты б, Проша, покалякал с солдатами насчет этого дела. Может, все б какую защиту организовали. Слух-то прошел, будто какой-то Буденный появился со своим отрядом, так он, говорят, белым жизни не дает... Беляки его боятся более сатаны...

– Буденный, говоришь?
– обрадовался Прохор.
– Это ж мой знакомый... платовский... Так, значит, у нас, в станице, никакой охраны нет? раздумчиво спросил Прохор.

– Какая там охрана!
– безнадежно махнул рукой Егор Андреевич.
– У правления человека два-три с винтовками для блезиру крутятся... Это милиция, что ли, у них...

– А кто ж тут у вас начальство?

– Народ болтает, что навроде председателем совета Максимка Свиридов...

– Максимка?!
– вскрикнул в изумлении Прохор.
– Вот это так председатель!.. Какой его дьявол, проклятого контру, назначил или выбирал?..

– Доподлинно не знаю, как он стал председателем, - сказал дядя. Будто фронтовики его на эту должность назначили...

– Ну, вот это советская власть, - покачал головой Прохор. Максимка - председатель... Ведь он первейший в станице богач... Разве он будет за бедноту стоять?..

– Ну, конешное дело, - подхватил Егор Андреевич.
– Какая из Максимки может быть советская власть?.. Душегуб дьявольский... Он отца родного предать может. Слушок-то тут ходит, будто к нему ночушкой белые офицеры приезжают... Да и он к ним ездит, гуляют... Собирается, говорят, станицу передать белым... Разговор промеж народа ходит, как только власть, мол, переменится, так Максимка Свиридов ежели не станичным атаманом, так уж помощником атамана наверняка будет...

– Атаманом?
– усмехнулся Прохор.
– Поглядим... Придется тут, видно, порядочки навести... Да вот, горе мое, рана еще не зажила...

– Как же это тебя солдат-то ранил, а?

– Нечаянно. Рана пустяковая... Говорить о ней особенно нечего...

– Ну, ладно, племянник, успеем, поговорим еще, - засуетился старик. А зараз давай ужинать. Сам знаешь, гостя баснями не кормят. Мартыновна! позвал он старуху, жившую у него за хозяйку.
– Собирай-ка на стол вечерять. Да постели служивому в горнице. С дороги устал, небось.

Егор Андреевич разыскал где-то в затаенном месте припасную бутылку водки. Дядя с племянником выпили, плотно поужинали. А потом захмелевший Прохор, утонув в мягкой перине, заснул крепким молодым сном.

Утром, когда Прохор проснулся, в горнице, тихо разговаривая, видимо, не решаясь его разбудить, сидели мать, Надя и брат Захар.

– Мамуня, я разбужу его, - шептала Надя.
– А то он так может долго проспать... Братушка!
– чуть громче шепнула она, обращая свое розовое, смеющееся личико к кровати, на которой спал Прохор.
– Братушка, вставай!

– Молчи, негодниц"!
– сердито шипела мать.
– Молчи!.. Дядя-то Егор гутарил, что он раненый... Нехай соколик поспит... Обождем.

Девушка беззвучно хохотала и, поддразнивая мать, снова выдыхала:

– Бра-атушка-а, вста-авай!..

И от присутствия родных, от милой своей юной сестры, от добродушной ворчливости матери на сердце Прохора вдруг потеплело, стало легко.

– Мамуня!
– вскрикнул он радостно, протягивая к ней руки, точно так же, как он кричал и протягивал их к ней в раннем детстве.
– Мамунюшка родимая!..

Старуха ахнула, выронила из рук какой-то узелок.

– Сынушка ты мой!
– кинулась она к Прохору и обняла его.
– Чадушко ненаглядное!

Прохор почувствовал на своей щеке материнские горячие слезинки.

– Мама! Ну что ты? Зачем? Ведь не хоронишь же меня...

– Да я ничего, - сконфуженно вытирая концами платка глаза, пробормотала Анна Андреевна.
– Так это... от радости... Дядя-то твой Егор напутал нас, гутарит, что ты весь израненный...

– Он тебе наговорит, этот дядя, - лаская мать, проговорил Прохор. Пустяки... Через пару дней заживет... Здравствуй, сестренка! расцеловался он с Надей.
– Все хорошеешь, - потрепал он ее по щеке. Когда на свадьбе-то будем гулять?

– Какая тут свадьба, братушка, - отмахнулась девушка.
– Вишь война везде разгорается...

– Здорово, брат, - подошел Захар, щеря в улыбку свое давно не бритое щетинистое скуластое лицо.

– Здравствуй, Захарушка, - расцеловался Прохор и с братом, внимательно всматриваясь в него. Заметив это, Захар грустно улыбнулся:

– Что, Проша, так вглядываешься в меня? Думаешь, в сам деле я дураком стал?.. Небось, дядя Егор тебе уже наговорил...

Прохор покраснел. Целуясь с братом, он действительно вспомнил рассказ дяди о Захаре, а поэтому и пристально посмотрел на него.

– Выдумаешь тоже, - смущенно пробормотал он.

– Да чего мне выдумывать, - улыбаясь той же грустной улыбкой, тихо проговорил Захар.
– Все же говорят, что у меня-де тут один винтик сломался, - постучал он по своему выпуклому лбу.
– Не знаю, могет быть, и сломался... Но в голове-то что сломалось али нет - не знаю, а вот что касаемо, - похлопал он по своей широкой груди, - тут-то, то надлом большой произошел. Как же, Проша, - тихо, словно жалуясь, начал рассказывать Захар.
– Всю ведь войну в окопах под шрапнелями да минами пролежал... Сколь разов в атаку ходил... Смерть не однова в глаза видывал... Страшно о том подумать, брат, - поник он головой.
– Скольким своим товарищам я порыл могилу... А потом... потом тиранства какие я видывал и испытал в германском плену...

Лицо его вдруг сморщилось, и он как-то странно икнул.

Ядреные слезы вытекли из глаз Захара, этого дюжего казака, и, пробежав по смуглым щекам, исчезли в черных с проседью усах.

По-ребячьи, стыдливо смахнув рукавом гимнастерки с лица слезы, захар с ожесточением махнул рукой:

– Эх, да что о том толковать?.. Дюже на слезу слабоват стал... Потому-то и дураком стали считать...

– Что ж ты, Проша, к нам-то, стало быть, не пойдешь?
– спросила Анна Андреевна.

– Нет, мама, - отрицательно покачал головой Прохор.
– Не пойду. Ведь выгонит меня отец...