Чтение онлайн

С этими своими открытиями и предложениями я не ходил в патентное ведомство, я не уверен, есть ли у них там соответствующая секция. И у меня есть подозрения, что все это — а не только перпетуум-мобиле — задолго до меня было открыто огромным множеством других людей.

Не знаю, чем это для них кончилось. Что касается меня, для меня это кончилось тем же, чем и в случае с перпетуум-мобиле. Почему так, сам не знаю.

А вообще, я перестал его смазывать, оно проржавело насквозь и в один не очень прекрасный день с меланхолическим скрипом остановилось. Но все остальные открытия и придумки находятся в отличном состоянии, действуют безукоризненно и могут быть пущены в ход в любое время. Заинтересованным лицам я готов предложить их (вместе с соответствующей документацией и биографией) в любое время дня и ночи, не претендуя ни на какие авторские права.

Хочу подчеркнуть, что вышеупомянутую смирительную рубашку я давно уже не ношу.

Я сидел в своем кабинете (новехонькая секционная мебель, искусственный беспорядок в бумагах, чтобы создать видимость затяжной интенсивной деятельности, и многопудовая скука), глядел в окно на серую стену районной тюрьмы, увенчанную короной из осколков зеленого бутылочного стекла,— и тут распахнулась дверь, и вошел человек лет пятидесяти, невысокий, круглолицый, кареглазый, без особых примет. На лице у него было явственно написано, что он из той породы, которая сама ищет неприятностей, чтобы на них напороться. Когда он снял шляпу, я увидел, что череп у него приплюснут, как от непомерного давления. Зато голос у него был — что твой Шаляпин. Воздух вокруг него сразу завибрировал и разогрелся, словно охваченный страстью.

— Мне к прокурору,— звучно произнес он.

Я представился, сообщил, что прокурор будет в понедельник, и спросил, что ему угодно. Он сказал, что ему угодно предъявить обвинение. Я возразил, что тогда ему следовало бы обратиться в ближайшее отделение полиции. Он настаивал, что хочет изложить свое дело именно здесь. Тогда – несмотря на свою занятость массой неотложных дел – я предложил ему присесть и удостоверить свою личность.

Согласно паспорту и прочим документам передо мной сидел Кодонь Фридрих, род. 4.III.1921 г. в Римавских-Яновцах, проживающий в настоящее время здесь, в Братиславе, а именно на ул. Космонавтов, 43/III, пенсионер по инвалидности, вдовец, невоеннообязанный, под судом и следствием не находился. Я спросил его, кому он хочет предъявить обвинение, на что посетитель отвечал: самому себе. Я посоветовал ему немедленно отправиться домой, проспаться с похмелья и не мешать работе государственных учреждений, иначе я наложу на него штраф в размере от 50 до 100 чехословацких крон – причем немедленно.

После чего между посетителем и мной произошел краткий разговор, в ходе которого вышеназванный (Кодонь Фридрих) ссылался на свои гражданские права и довольно настойчиво повышал голос. Поскольку было еще только 9 часов 05 минут, газеты еще не принесли, а мне вообще заниматься было нечем, я предложил Кодоню Фридриху изложить свое дело, что он тут же и сделал. После чего я пригласил машинистку А. Рыбарикову, работающую у нас по контракту, и посетитель, улыбаясь улыбкой, бледной, как уличный фонарь, продиктовал ей следующий текст:

«Я, нижеподписавшийся, добровольно и без какого-либо принуждения признаюсь, что сегодня на рассвете по зрелом размышлении и с преступным умыслом лично посетил парк имени Елены Мароти-Шолтесовой, где кормил птиц (голубей, синиц, малиновок и отчасти примкнувших к ним воробьев) хлебом, а именно мякишем, в который я заранее закатал крысиный яд, купленный специально для этой цели в аптеке «Ландыш» на Миявской улице. Вышеназванные пернатые после потребления оного и непродолжительной борьбы со смертью издохли. Этот поступок я совершил умышленно, планомерно и с полным осознанием последствий. Кодонь Фридрих (личная подпись)».

Я прочел протокол, и несколько моих внутренних голосов стали перекрикивать друг друга так громко, что их вообще невозможно было понять. Тогда я повторил посетителю свое предложение идти проспаться и не морочить людям голову. Посетитель выслушал предложение с глазами, полными меланхоличной ностальгии, и даже не шелохнулся.

Он заявил, что пришел сюда с намерением не морочить кому-нибудь голову, а, напротив, совершить признание (он использовал слово «покаяние», однако оно не соответствует юридической терминологии), что он и сделал; прокуратура же, если он, посетитель, не ошибается (а он уверен, что не ошибается), обязана преследовать преступления и проступки любого рода, касающиеся чего и кого угодно, включая и вышеописанный поступок.

Затем посетитель спросил, нельзя ли снять плащ, так как в комнате жарко, однако после непродолжительного размышления я отверг эту просьбу, чтобы не возникла нежелательная ситуация, когда Кодонь Фридрих станет чувствовать себя в моем кабинете как дома. В этом месте я должен подчеркнуть, что от него уже разило тайной или, по крайней мере, подозрительными неясностями. А я этого терпеть не могу.

В связи с чрезвычайной загруженностью делами, о которой уже говорилось выше, я энергично попросил посетителя не отнимать чужого времени и немедленно покинуть служебное помещение, а если ему хочется побеседовать, то пусть лучше наведается в общество охраны животных, и уж там сотрудники поговорят с ним по душам – если таковые существуют (я имею в виду души).

Тут Кодонь Фридрих заявил, что ему это вовсе не нужно, что никто и никак не хочет его понять, – и удалился. У меня было ощущение, что он оставил после себя печаль, как на кладбище разбитых автомобилей. Тут я вдруг осознал, что все это время Кодонь говорил, словно колядки пел, и это необычайно раздражало меня. Но на моей работе человек должен быть готов ко всему и иметь крепкие нервы.

Оставшись один, я вспомнил, что должен позвонить капитану полиции Киндернаю по уголовному делу «убийство и ограбление вдовы Чамбевой, Монастырская ул., 17, неизвестным преступником», о котором (то есть деле) кпт Киндернай должен был сообщить нам важные подробности. Вместо этого кпт Киндернай сообщил мне, что дорожки и газоны парка имени Елены Мароти-Шолтесовой, образно выражаясь, усеяны трупами всевозможных птиц, что его люди приступили к розыску неизвестного преступника и уже напали на след.

Тогда я вкратце сообщил ему точный адрес и паспортные данные злоумышленника, в результате чего тот перестал быть неизвестным. Кпт Киндернай слегка удивился и положил трубку. По-моему, в его голосе прозвучало и огорчение, что я так оперативно опередил его. Я почувствовал какие-то неясные симпатии к Кодоню Фридриху, которые были мне непонятны и никак мне не подходили.

Я начал подумывать о том, не сходить ли мне самому в парк Елены Мароти-Шолтесовой, но прежде чем я принял решение, то есть вскоре после одиннадцати часов, к нам, в канцелярию местной прокуратуры, опять пришел Кодонь Фридрих и заявил мне (ни с того ни с сего мне вдруг почудилось, что я с ним связан как при переливании крови – это было странное, юридически не поддающееся определению и малоприятное предчувствие), что только что он побывал в государственном зоопарке и отравил небольшой дозой цианистого калия одну редкую антилопу и одну обезьяну из семейства капуцинов, и что если я не сделаю соответствующих выводов из этого обстоятельства, то он без колебания и без угрызений совести отравит даже льва, царя пустыни, а если понадобится, то и других животных, импортированных за конвертируемую валюту, вследствие чего народному достоянию будет нанесен непоправимый материальный ущерб – и все на мою ответственность. При этом от посетителя повеяло решимостью, но также и горьким сожалением, а это у наших посетителей большая редкость.

Под предлогом, что мне нужно отлучиться на минуту, я вошел в соседнюю комнату и там приказал машинистке А. Рыбариковой, работающей по контракту, немедленно позвонить кпт Киндернаю и сообщить ему, что разыскиваемый преступник сидит у меня в кабинете, где я пытаюсь задержать его любой ценой. Затем я поспешил вернуться и завязал с посетителем разговор, спросив его, зачем он, собственно, совершает эти общественно вредные, противозаконные и даже просто уму непостижимые поступки.

Посетитель отвечал, что ему важно создать необратимый прецедент. При этом он выглядел как аллегория долготерпения, словно вот-вот должна была наступить развязка, или словно он сидел на яйцах, из которых вот-вот вылупятся птенцы.

Я попытался объяснить Кодоню Фридриху, что если в связи с пернатыми он еще мог надеяться, что это ему сойдет с рук, что адвокат его вытянет или что он в конце концов отделается отнюдь не легким дисциплинарным взысканием, то в связи с обезьяной и антилопой он должен быть готов к более суровым санкциям, и что ему грозит не только крупный штраф, но и судебный процесс и законное лишение личной свободы на определенный срок.

Лицо Кодоня Фридриха собралось в складки – вскоре я понял, что это у него так называемая широкая улыбка, – и он заявил, что он и во сне не рассчитывал, что ему удастся уйти от ответственности (при этом он использовал юридически спорные термины «вывернуться», «отбояриться»), что – он это ясно заявил и готов повторить – он хотел лишь создать прецедент, причем любой ценой.