Юнги. Игра всерьез
Шрифт:
За два месяца старое, запущенное здание совершенно преобразилось. В сверкании натертого паркета не так замечались его изъяны. Лоснились свежей краской стены коридоров. В классах выстроились просторные светло-бежевые парты. Стоимость ремонта уже в три раза превысила сумму, отпущенную Наркоматом просвещения. Каким образом удавалась Уфимцеву эта высшая математика, не представляли даже специалисты. Михаил Тихонович обходил этаж за этажом и думал, что такую школу вполне можно показывать члену правительства.
В туалете восьмых классов дежурный подозрительно повел носом. В воздухе как будто еще не рассеялся табачный дым.
– Смирно! – выскочил навстречу дневальный. К кому относилась команда, так и осталось неизвестным, поскольку, кроме дневального, в туалете никого не было. Григорий Мымрин с сине-белой повязкой на рукаве, нисколько не смущаясь этим обстоятельством, подошел к Святогорову и доложил:
– В гальюне третьей роты по списку числится шесть очков. Пять исправных, один засорился.
– Вольно! – растерялся преподаватель. Михаил Тихонович не знал, как ему поступить. Курильщики карались беспощадно, но дым – лишь косвенное доказательство. Пусть так. Однако мальчик проявляет наглость, как и тогда с угрозой обратиться в арбитраж. Его рапорт – издевательство. Но вот глаза… В слегка расширенных зрачках Мымрина застыли растерянность и удивление.
– Продолжайте нести службу, – сухо сказал Михаил Тихонович. – И будьте внимательны…
Уже в коридоре Святогоров сообразил, что его совет можно понять и так: «Кури, но больше не попадайся!» Ничего себе педагогика.
О происшествии следовало записать в журнал замечаний. Михаил Тихонович так и собрался поступить, но вот глаза… Каждый раз, когда дежурный по школе брался за вставочку, перед ним возникали глаза. Возможно, Мымрин просто испугался и все остальное произошло неожиданно для него самого? Тогда, обидевшись, Михаил Тихонович просто поставит себя на одну доску с растерявшимся мальчишкой. Запись в журнале могла иметь неоднозначный педагогический результат. Такие эксперименты Святогоров не одобрял. Он решительно отложил вставочку. Скандальная встреча с Мымриным до поры до времени была оставлена им без последствий.
Прошло время второго урока, заканчивался третий. Перемены не объявлялись. Ребята ждали в строю. В вестибюле позицию директора занял старший политрук Петровский. В кабинете военно-морского дела у любимой модели крейсера «Худ» переминался с ноги на ногу Билли Боне. В актовом зале до тонкости отработали реакцию на свисток военрука. Ребята уже умели стоять просто вольно и так, как принято стоять перед наркомом. А гость все не приезжал.
Жора Куржак и другие отверженные подглядывали из соседнего зала. Они вполне могли там побегать, размяться, но не пользовались этой возможностью. Как на ликах великомучеников, в глазах у двоечников застыло страдание.
В полдень на первом этаже хлопнула дверь, и, как эхо, отозвался трубный глас Политуры. Строй сразу подобрался и затих. Зашаркало по парадному трапу множество ботинок. Разговор все ближе. Слышны отдельные слова…
И вдруг у капитана 3-го ранга Радько прорезался голос:
– Товарищ народный комиссар Военно-морского флота Союза Советских Социалистических Республик…
Нарком – высокий, ладный, совсем молодой моряк – остановился посередине зала. На рукавах его форменного кителя сияли золотые шевроны как раз до локтя: один широкий, а сверху еще три – поуже, и все венчали большие, обшитые по краям канителью флагманские звезды.
Адмирал дружески улыбнулся Радько как старому знакомому, пожал ему руку и поздоровался с учениками. Было странно, отчего в актовом зале в ответ не вылетели стекла.
– Что у вас сейчас по распорядку дня?
– Большая перемена! – не моргнув глазом ответил военрук.
Дима Майдан не поверил своим ушам: «Какая перемена?»
Впрочем, военрук не соврал. В полдень как раз должны были закончиться три урока, и по расписанию значилась большая перемена. Сегодня она просто растянулась, как резина у взведенной рогатки.
– Значит, у меня еще есть десять минут для того, чтобы обратиться к учащимся? – уточнил народный комиссар.
Находчивый военрук только этого и желал. Иные десять минут нельзя ни измерить по часам, ни уложить в железный распорядок дня. Радько знал, что делал. Мальчишки слушали как завороженные.
– Подготовка командных кадров для флота является большой и сложной задачей, в решении которой специальные школы могут и должны сыграть немаловажную роль, – говорил адмирал.
Конечно, подобные слова Майдан слышал и раньше. Но теперь это сказал сам народный комиссар, член Советского правительства, который специально приехал к ним из Москвы и назвал их будущими кадрами флота.
Слова высекали искры из тысячи глаз. Каждый слушатель представлял себя с такими же широкими шевронами. Ну, может быть, не с такими же, а чуть поскромней. Никто из присутствующих не мог предполагать, насколько точен прогноз народного комиссара. Что через тридцать лет из этих мальчишек вырастут адмиралы и капитаны 1-го ранга, которым придется командовать соединениями кораблей, крейсерами и атомными подводными лодками, иные станут профессорами и доцентами военно-морских учебных заведений, военно-морскими атташе за границей, изобретателями нового могучего оружия, докторами и кандидатами наук. Что каждый из ребят через всю жизнь пронесет эту встречу и будет считать ее началом флотской биографии.
Однако все это им еще предстояло заслужить. А пока мальчишки мечтали, и было важно, чтобы такие смелые жизненные планы никого не укачали. Адмирал оглядел юных слушателей и обо всем догадался. Для предупреждения пожара он заранее подлил забортной воды:
– Ученики должны помнить: если их сейчас одели в военную форму, это отнюдь не значит, что они обязательно будут курсантами. Флот насыщен самой новейшей и сложнейшей боевой техникой, для овладения которой требуется серьезная подготовка. Мы будем требовать отличных знаний…
Дверь соседнего зала, где находились Жора Куржак с коллегами в гражданской одежде, потихоньку скрипнув, затворилась. Остальные слушатели тоже вспомнили о своих дневниках. Одно дело, когда дневники подписывают только родители. В крайнем случае поругают. А в спецшколе на снисхождение рассчитывать не приходилось. Старший политрук потом приказал начертать слова наркома на кумаче в назидание всем двоечникам. Но еще вернее наглядной агитации подействовал приказ директора об отчислении троих слабых учеников. Им не помогли ни слезы, ни клятвенные обещания. За мечту требовалось платить трудом и только трудом. Векселя никого не устраивали.