Чтение онлайн

– Знаю, знаю, служил, – кивал старик, прихлебывая чай, и было непонятно, соглашается он или осуждает. Вот ведь какие бывают люди. Весь день молчал, только благодарил за угощение, а тут сразу и «самовольщики».

Морозный воздух пахнул пронзительной свежестью. Стужа склеила ноздри, и по спине пробежала дрожь. Но еще холоднее было от мысли, что их искали и сейчас на финише командир роты будет засекать время уже не по секундомеру.

В Василеостровском саду зажглись фонари. Бархатов издалека заметил, как пританцовывают и хлопают каблуками две фигуры в морских шинелях. Одна из них сухощавая и небольшого роста. Это Оль, командир их роты и главный судья. А другая… Лека присмотрелся и сразу сбился с ноги. Их дожидался сам директор. Только теперь ребятам стало понятно, во что вылилось их веселое приключение.

Неподалеку у сугроба стоял на коленях Тырва. Доктор Подачина хватала пригоршнями снег и энергично растирала Раймонда.

– Как можно ходить в мороз без белья? – выговаривала ему Екатерина Николаевна.

Помощник главного судьи вряд ли слышал, вряд ли понимал, что Подачина успела раздеть его при всем честном народе. Снег резал тело наждаком. Раймонд дергался и громко скрипел зубами.

«Успел рассказать или нет?» – посмотрел на него Бархатов.

Лека срочно обдумывал линию поведения. Он считал унизительным договариваться с ребятами заранее. Бархатов думал, что сначала спросят его как младшего командира, а Жора с Геннадием сами догадаются, где и как кивнуть головой. Бархатов не учел, что Жорка Куржак совершенно не умеет врать. Поэтому все произошло иначе.

– Где пропадали? – спросил директор. Вопрос был обращен к Куржаку. Дело в том, что Сергей Петрович хорошо знал Жориного старшего брата по прежней своей работе в артиллерийской спецшколе.

Куржак ответил не сразу. Взгляды скрестились на нем как клинки. Взгляды высекали искры и радужными блестками сыпались в снег. С одной стороны Жорку разило гневное око молчаливого директора. С флангов на него смотрели Лека и Генка: «Держись, парень, не подведи…»

Оль позвонил в школу военруку.

– Так и знал, – засмеялся в трубку Константин Васильевич. – Ведите сюда голубчиков. Сейчас мы им покажем, где раки зимуют.

Директор решил лично сопровождать беглецов. Он как будто боялся, что они снова куда-нибудь пропадут.

В школе все роты уже стояли в актовом зале.

– Пройдите перед строем торжественным маршем, – предложил военрук. – Весь батальон дожидался здесь, пока вы закончите свой пир.

Они стояли в центре зала, как в фокусе увеличительного стекла, и не было сил поднять голову и посмотреть на товарищей. Директор сам зачитал приказ. Старик сторож не ошибся. Они оказались «самовольщиками». Директор сказал, что за этот из ряда вон выходящий проступок все трое заслуживают исключения. У Куржака закружилась голова, и голос директора перестал доходить до сознания.

Потом Бархатов и Ковров во всем обвиняли Куржака. Они не подозревали, что именно Жоркино простодушие спасло всех троих. Как ни был мал срок между встречей отсутствующих и зачтением грозного приказа, его содержание начальство успело обсудить. Сергей Петрович действительно настаивал на исключении.

– На их примере ученики должны понять, что значит воинская дисциплина, – утверждал директор.

– Не согласен! – заявил старший политрук Петровский. – Учеников надо воспитывать, а вы, кажется, собираетесь рассчитаться с ними за собственные переживания.

Уфимцев побагровел. Он вообще не любил возражений. А тут оно было преподнесено в такой откровенной и неделикатной форме, что окончательно укрепляло директора в принятом решении.

– Воспитывать? – процедил директор. – А вы где были, товарищ Петровский?

Директор точно подметил слабое место в работе старшего политрука, который больше молчал, а теперь вот стал критиковать. Даже сегодняшние поиски прошли как бы мимо Евгения Николаевича.

– Откуда у вас беспринципность? – продолжал директор. – Я отвечаю за школу.

– Мы тоже отвечаем, – кивнул Петровский в сторону военрука. – И исключения учеников не допустим.

Радько в ответ усмехнулся и укоризненно покачал головой.

Старший политрук осекся. Он почувствовал, что военрук прав: нельзя так разговаривать с директором, и сбавил тон:

– Никто не собирается либеральничать. Только зачем сразу крайние меры?

Михаил Тихонович Святогоров сиял. Его воспитанники нашлись целыми и невредимыми. Наказать их, конечно, следует. Но изгонять из школы? За что? Просто они обыкновенные озорники. Более других виноват помощник командира взвода, который односторонне понял роль старшего.

– Но Бархатов способный мальчик, – предупредил директора Святогоров. – И следует учитывать, что ему всего пятнадцать лет.

– Вы были бы правы, – заметил директору Радько, – если бы все произошло в военном училище. А здесь, как мы договорились, не надо нарушать правила игры. Для всех троих это было только приключением, и ученики, что весьма существенно, признались во всем. Видно, до них еще не дошло, что значит воинская дисциплина. И в нашей школе они должны научиться понимать ее.

Святогоров в этот момент подумал о том, что строевой командир Радько лучше улавливает суть педагогики, чем Сергей Петрович. Учитель обязан быть строгим и снисходительным, требовательным и великодушным. Качества как будто противоположные, но в том-то и вся суть.

Командир роты Оль тоже поддержал военрука:

– Мальчики п’осто не догадывались, к чему п’иведет их безответственность. А вот ’аймонд Ты’ва, на мой взгляд, заслуживает поощ’ения. Из него выйдет п’ек’асный команди’.

Директор оказался со своим мнением в одиночестве и настаивать на нем не стал. Он только неприязненно оглядел военрука: «Повсюду сует свой нос».

Нос у Радько выдавался вперед клювом. Но был даже красивым, только будто с чужого крупного лица. Лишь короткие черные усики, топорщившиеся под ноздрями, придавали необходимое равновесие в его физиономии.

– Надо еще учесть, – улыбнулся в усы военрук, – чрезвычайное происшествие не состоялось. Так, нервотрепка местного значения.

Замечание Радько напомнило Сергею Петровичу о том, что докладывать о случившемся в гороно совсем не обязательно. Аргумент едва ли не самый убедительный.

Димка Майдан при первых словах директора весь сжался и потом никак не мог понять, отчего смягчился неумолимый директор. Неужели потому, что Жорка Куржак грохнулся в обморок? Уфимцев подождал, пока Жора, вдохнув нашатырного спирта, обрел способность соображать, объявил ему с Ковровым всего-навсего наряды вне очереди.

Потом военрук достал из блокнота лезвие безопасной бритвы и подошел к Алексею Бархатову. Все пятьсот мальчишек затаили дыхание. Все слышали, как скрипит стальная пластинка, счищая с левого рукава Леки две красные горизонтальные полоски – знаки различия младшего командира.

Щеки у Бархатова побелели, как будто их прихватило морозом. Но в зале было тепло, и слезы на щеках не замерзали, они безостановочно катились на синюю морскую фланелевку.