Чтение онлайн

Обед близился к завершению, уже подали кофе и десерт, когда, наконец, разговор перешёл в деловую плоскость, и слово Россия всё-таки прозвучало. Оказалось, что присутствующие соседи пани Ани занимались шитьём верхней одежды – имели небольшую фирму. Вопрос был поставлен очень простой: может ли Андрей найти в России заинтересованных покупателей на производимые ими зимние куртки. Тут же откуда-то внезапно были принесены образцы. Неплохие, на непрофессиональный взгляд россиянина, образцы. Ткань – модная по тем временам «микрофибра». Андрей из вежливости внимательно порассматривал принесённые куртки, пощупал ткань, поймал себя на мысли, что едва сдерживается, чтобы не «поцокать одобрительно языком», как это принято было описывать в книгах при рассказах о восточных базарах, но, внутренне посмеявшись над собою, всё-таки цокать языком не стал.

На сим апофеозном аккорде закончился званый обед, который, естественно, оказался первым и последним контактом с семьёй пани Ани, поскольку покупателей на предложенные куртки россиянину найти не удалось. Но зато эпизод под названием «как шутят в Варшаве» не стирался из памяти Андрея все последующие двадцать пять лет, чему подтверждением данная глава.

При посещении семьи Юноны, которая проживала в деревне на расстоянии ста километров от Варшавы, застолья – будь то скромный семейный обед или праздичный званый ужин с полдюжиной приглашённых соседей и знакомых – не слишком отличались тематикой от описанного выше случая. Разве что не случилось Андрею стать свидетелем фривольных шуток. Возможно, более скромная и более строгая деревенская мораль, тяготеющая к традиционной, играла свою роль.

Кстати, называя населённый пункт, в котором находился родительский дом Юноны, деревней, россиянин постоянно ловил себя на мысли, что в российском понимании на деревню это не очень-то похоже. Асфальтированные аккуратные улицы, каменные дома, как правило, двухэтажные. Основанная аж в пятнадцатом веке деревня эта в настоящий момент насчитывала несколько сотен жителей. Многие друг друга хорошо знали, поэтому слова песни из популярного советского фильма «не сойтись, разойтись не сосвататься в стороне от придирчивых глаз…» как нельзя лучше подходили для ситуации.

Придирчивые (хоть и не показывающие этого гостю) взгляды, конечно же, смущали россиянина на таких застольях, но постепенно к нему привыкли и не тяготились присутствием «шефа Юноны». Некоторые из многолетних знакомых родителей Юноны даже прявляли в россиянину симпатию. Но даже они никогда не заводили с ним разговоров на темы, отбегающие от традиционно принятых. Интересовало же собравшееся за столом общество, как правило, то, о чём вещали центральные новостные каналы польского телевидения. Куртуазные разговоры от общеполитических могли плавно перетекать на местные новости, как официальные, связанные с бюджетом гмины 5 , событиям в местной школе и так далее, так и частные, связанные с какими-нибудь известными всем персонажами. Андрей, естественно, на протяжении всех этих трапез или молчал, или обменивался незначительными репликами с обращавшимися к нему людьми. Юнона, сидевшая рядом, не особо старалась развлекать своего гостя.

Как сама тематика, так и способ общения с новым лицом, которым по праву можно было бы назвать россиянина в этом многолетнем «спаянном» коллективе, сильно отличались от того, что обычно наблюдал Андрей в России. Приницпиальных отличий было два.

Практически любое российское застолье в семье Андрея, даже (и особенно) когда гостей было много и встречались люди, прежде не общавшиеся, к концу мероприятия переходило к темам скорее абстрактно-философским, чем приземлённо-бытовым. Тут тебе и споры о литературе, о смысле жизни, об истории (и не только своей семьи, а целых народов и государств) и много-много чего ещё. Если же на столе присутствовало вино или что-то покрепче, что споры и дискуссии на вышеуказанные темы только повышали планку эмоционального накала.

Второе же отличие было в том, что появление нового человека, а уж тем более иностранца, обязательно вызывало желание пообщаться с ним и порасспрашивать. Однажды Андрею пришлось быть свидетелем такой «информационной атаки», когда они с Юноной были в Москве – в гостях у родителей. Был какой-то праздничный обед, гостей было довольно много – пришлось даже составлять столы в большой комнате, чтобы все разместились. И вот, ближе к концу, когда атмосфера была непринуждённой, когда уже все пили чай, стол частично опустел – гости перемещались по комнатам, разбились на группки, разговаривали, Андрей заметил, что Юнону на противоположном от него конце стола, «захватили» две молодые женщины и расспрашивают о чём-то. Из обрывков фраз, которые долетали до него, он понял, что польку расспрашивают о – представьте себе – Польше! Как там у вас то, а как там у вас это? И Юнона им что-то активно объясняет – благо русский язык она за годы общения с Андреем выучила прекрасно.

В европейских же застольных разговорах атмосфера была иной, темы были иные, отношение было иное. Не то чтобы россиянин каким-то образом пытался давать свою оценку этому – он попросту занимал позицию стороннего наблюдателя. Такого анализирующего путешественника. Тут тебе и «Международная панорама» и «Клуб кинопутешествий» в одном флаконе. Иногда даже было хорошо, что его мнения ни о чём не спрашивают – иначе могла бы завязаться ненужная дискуссия, выскажи россиянин неосторожно, но вполне искренне, свои взгляды по тому или иному вопросу.

Например, однажды Андрею довелось быть свидетелем, того, как родители Юноны активно начали обсуждать со своими соседями наболевшую проблему. Из разговора россиянин понял, что на тихой улочке, где стояли их дома, на противоположной стороне проживал какой-то водитель-предприниматель. Видимо, проблема была наболевшей, поскольку в её обсуждении приняли участие все находившиеся за столом взрослые (за исключением Андрея – он только слушал). И проблема эта заключалась в следующем: водитель занимался перевозками каких-то продуктов и ночевать приезжал домой, паркуя на этой тихой улочке седельный тягач с полуприцепом-рефрижератором. А чтобы находящийся в рефрижераторе груз не испортился, он вынужден был каждые пару часов запускать двигатель тягача и держать некоторое время на холостых оборотах, чтобы электрооборудование холодильника поддержало необходимый режим. И делал он это добросовестно, несмотря на пору дня или ночи. Мешая при этом спать всем соседям.

Из бурного обсуждения и единодушного осуждения негодника Андрей понял, что вся улица мучается от этого перевозчика. Но вот почему-то напрямую, как понял россиянин, никто об этом ему не решается сказать. Такая европейская деликатность-толерантность. Никто даже не пытался. Поэтому пока что было неизвестно, то ли этот антисоциальный водитель есть злостный игнорант мнения общественности, то ли просто человек со слабым знанием физики и логики. Андрей наблюдал кипевшие за столом эмоции и искренне не мог понять – что мешает всем этим взрослым людям просто пойти к соседу и объясниться. Вполне возможно, что после такого разговора проблема бы исчезла – парковаться можно было бы и в другом месте. Но… Никто, видимо, не хотел в этой деревне показаться склочником или конфликтным человеком. Единственно, на что хватало эмоций – «выпускать пар» в обществе таких же потерпевших. Такая вот разница в славянских менталитетах.

Вначале россиянин очень верил авторитету польских товарищей в части, касающейся грамматики и лексики польского языка. Потом жизнь его научила, что не все польские товарищи так же грамотны в своём родном языке, как он – в русском. Например, в далёком 1995 году «партнёр» и «компаньон» Марек, история которого подробно описана в книге «Пан или пропаН» с убеждённостью профессора-лингвиста (хотя по выученной специальности был хирургом) убеждал Андрея, что знак препинания «точка с запятой», которая в Польше называется «щредник» 6 вполне себе нормально используется в польском языке как двоеточие, то есть перед перечислением чего-либо. Впечатлённый этой убеждённостью, россиянин даже не стал нигде этого перепроверять, тем более что в 1995 году не было ещё обычая любую мелочь моментально перепроверять в интернете (по причине отсутствия оного). Андрей подумал себе: «Кто их знает, братьев-славян, – может, действительно, что в России правое, то у них левое? Тем более что примеров таких уже накопилось в памяти Андрея множество. Его это даже забавляло – как будто кто-то вредный, наглосаксонский специально исковеркал польский язык, чтобы в нём максимальное множество оборотов и поговорок было построено наперекор русским версиям. Ну, например, что на Руси «в гору», то есть вверх, для поляков – «под гору». Подниматься «под гору», так-то вот. Или русское «более-менее» в польском говорилось «мней-венцей» 7 , то есть «менее-более».

Другой случай – та же Юнона (которую Андрей в первые -надцать лет часто использовал как консультанта по вопросу языкознания) однажды, отвечая на вопрос, с полной уверенностью сказала, что в польском языке нет слова «скептический». В его польской версии, естественно. Андрей, помнится, тогда страшно удивился – ему представлялось, что слово это настолько универсально и международно, что такого не может быть. И действительно, позже оказалось, что Юнона просто не имела этого слова в своём словарном запасе, только и всего. Ну не знала она его, а интеллектуальный багаж россиянина, которого словарный запас в русском был очень богат вследствие прочтения огромного (по современным меркам) количества художественных (и не только) книг, не производил не поляков особенного впечатления. Ну не допускали они мысли, что чужеземец может знать какие-то польские слова, которые им самим неизвестны.