Чтение онлайн

– Легко.

Борис опустошил стопку, застыл, прислушался к чему-то, а затем поднялся и, нимало не конфузясь, пояснил:

– Тока я, это, сперва до толчка добреду. Облегчусь. А то после казенной пищи мои кишки с ресторанного борща от изумления симфоническую музыку заиграли.

Слегка покачиваясь, Борис направился в конец вагона.

Проходя мимо столика, за которым ужинала супружеская пара, он считал с лица женщины неодобрительное, даже брезгливое выражение и, намеренно громко пустив газы, затянул:

– За-ачем он в на-аш колхоз приехал? Зачем, а гла-авнае – на ко-ой?

«Пейзанин и есть!» – хмыкнул Барон и принялся расправляться с наконец-то поданными биточками.

– …Я, конечно, ничего не хочу сказать. Чкалов был великий ас, – заносчиво горячился летун, которого приятель шутливо называл Валентулей. – Но пролететь под мостом на самом деле не так уж и сложно. У нас, в армавирском училище, маневры на малых высотах…

– Ну-ну. Поглядел бы я, как ты на МиГе станешь маневрировать. Под мостом.

Поглощенный поглощаемыми биточками Барон не прислушивался намеренно к чужим разговорам, но летуны в данный момент заговорили чересчур эмоционально. По всему было видно, что этот их спор носит характер давний и принципиальный.

– А что такого? И на реактивных истребителях вполне можно летать так, как Чкалов. Главное, правильно определить расстояние до воды. Скажем, метр держать воду. Пилотажная скорость, самая оптимальная, – 700. И – вперед.

– Вперед к могиле. В лучшем случае к трибуналу.

– Да при чем здесь могила?! Я ж тебе говорю, при скорости в 700…

– А ты себе, хотя бы визуально, расстояние между мостовыми опорами представляешь?

– Разумеется.

– А ты в курсе, что человеческое зрение устроено так, что при подлете расфокус дает не расширение, а сужение пространства?

– Допустим. И чего?

– А того, что частичная потеря ориентации стопроцентно гарантирована. Это раз. Второе: на твоих, как ты говоришь, оптимальных семистах машину начинает…

– Мальчики! Снова вы про свои самолеты, – капризно надула губки одна из барышень. – Нам скучно!

– Ничего не поделаешь, Милка, – показно вздохнула ее подруга. – Об этом даже в песне поется. У них первым делом – самолеты, ну а девушки…

– Неправда! – возразил заносчивый. – В отпуске девушки у нас исключительно на первом. Равно как они же на втором и на третьем местах.

– Отставить скуку! – скомандовал сомневающийся. – Давайте-ка еще шампанского выпьем. Милочка, солнышко, будьте любезны, разделите вон то симпатичное яблочко на общее количество пайщиков. Пока Валентуля его в одно жало не прикончил.

– Я не понял? Что за наветы?!

Солнышко покорно взяло большое красное яблоко, разрезало его пополам и… взвизгнув, смахнуло обе половинки на пол:

– Мамочки! Червяк!

Летуны дружно загоготали.

– Не червяк, Милочка, а мясо.

– Во-во, надо его на кухню. Повару.

С этими словами соискатель лавров Чкалова носком ботинка пнул ближайшую к нему яблочную половинку в направлении буфетной стойки.

Наблюдавший за этой сценой Барон встал из-за стола, дошел до буфета, поднял с пола сперва один, затем второй кусок и обратился к гуляющей компании:

– Вы позволите?

– Да пожалуйста. Угощайтесь.

– Спасибо.

Барон возвратился за столик, тщательно протер яблоко салфеткой и положил перед собой.

– Мужчина, может быть, вы голодны? – не удержалась от колкости Милочка, она же солнышко. – У нас есть хлеб и колбаса.

– Благодарю. Я буду иметь в виду.

Барон не обиделся – эта веселая четверка была ему симпатична. Особенно Валентуля, с такой заразительной убежденностью рассуждавший о возможности пролета под мостом на реактивном истребителе. Иное дело, что, хотя по возрасту молодые люди и являлись, как и он сам, детьми войны, однако ленинградцев среди них не было. Потому как эти ребята явно не в курсе, что вот уже многие годы в его родном городе с человеком, брезгливо отправившим в помойку еду, прекращают общение и стыдятся знакомством.

Барон рефлекторно сложил половинки яблока в единое целое и вдруг подумал о том, что оно удивительно похоже на то самое, крымское, во многом благодаря которому он и познакомился с Гейкой.

А случилось это в первых числах сентября 1941-го.

В те дни, когда еще никто и представить не мог, сколь глубока окажется та чаша испытаний, что вот-вот предстояло испить защитникам и жителям осажденного города.

Ленинград, сентябрь 1941 года

Хоть Юрка и не собирался сегодня идти в школу, создать убедительную видимость было необходимо. Чтобы бабушка ничего не заподозрила. Поэтому он тщательно сымитировал в комнате традиционный творческий беспорядок утренних сборов, благо комната у него теперь имелась своя, отдельная. Бывшая родителей. Чьи портреты по-прежнему продолжали висеть над кроватью в обрамлении остального семейного фотоиконостаса.

Кстати сказать, в 218-й Юрке решительно не понравилось. И учителя здесь какие-то угрюмые, а то и вовсе злые. И одноклассники не чета прежним – все больше особняком, каждый сам за себя держится. В общем, в сравнении с родной «первой образцовой» – день и ночь [1] . Хорошо еще, что у Саньки с матерью не получилось уехать в эвакуацию. Вернее, им-то самим, может, и плохо, но зато у Юрки остался в Ленинграде старый приятель. Правда, теперь в один с ними класс ходит еще и Постников, но этот, разумеется, не в счет. С ним у Юрки в последнее время наоборот – сплошные контры. И хотя до выяснения отношений посредством кулаков дело еще не доходило, но уже близко к тому.

Ядвига Станиславовна заглянула в тот момент, когда Юрка запихивал в планшетку (подарок деда Гиля) тетрадки.

– Юрий! До первого звонка осталось двадцать минут.

– Успею.

– Галстук-то у тебя мятый, словно жевал кто. Я же вчера весь вечер глажкой занималась, почему не сказал?

– Да нормальный. Сойдет.

– У тебя все сойдет, – проворчала бабушка. – На вот, – она протянула внуку два квадратика печенья. – Скушаешь на переменке.

– Не надо, нас же кормят. Отдай лучше Ольке, она их страсть как любит.

– Ольга голодной не останется. А тебе, чтобы хорошо учиться, нужно больше кушать.

– Не вижу связи.

– Юрий! Не дерзи!

– Ладно.

Юрка принял от бабушки печенье, запихал между тетрадей.

– Всё, я пошел.

– После школы, пожалуйста, сразу домой. Не шляйтесь нигде со своим Зарубиным. Я вчера в очереди слышала, что на Роменскую снаряд залетел – так больше десяти человек раненых. И все больше дети.

– Так где Роменская и где мы?

– Юрий! Ты опять?