Юность моя заводская
Шрифт:
Сейчас, зимой, особенно тоскливо. В комнате — холодно, волков морозить впору. На оконных стеклах наросты льда, переходящие кверху в причудливые узоры. Когда в доме напротив зажигают свет, на них вспыхивают радужные искорки. Красивые такие. И будили они в Вере Андреевне радостное непонятное ощущение. Однако стоило отвернуться от окна, как из сумрака комнаты выступало одиночество.
Одиночество… Если бы Валерий был дома, тогда Вера Андреевна и печку истопила бы, и нажарила, и напекла бы всего. Для себя ничего делать не хочется.
«Может, письмо от сына есть? — подумала Вера Андреевна. — Нет, не должно. Неделя не миновала, как присылал. Не балует мать: два-три письма в месяц. Девушке, поди, чаще пишет».
Таня иногда забегала к ней, посидит, поговорит. Как-то фотокарточку принесла:
— Вот, Валера прислал.
Молча смотрела Вера Андреевна на сына, стриженого, в гимнастерке с погонами, да и сама не заметила, как уронила слезу.
— Вы разве не получили? — огорчилась Таня.
— Нет, не прислал он мне, — вздохнула обидчиво Вера Андреевна. Мать вынянчила, мать вырастила, а фотокарточку…
Таня съежилась, словно была виновата и заторопилась домой.
— Да ты посиди еще, Танюша, — спохватилась Вера Андреевна. — Сейчас чай пить будем. И не сердись. Сын ведь он мне.
А дня через два и сама Вера Андреевна получила письмо с двумя фотографиями: одна такая же, как у Тани, а на другой Валерий снят вместе с товарищем. Вера Андреевна купила красивые рамки с позолотой и поставила их на столике возле кровати. Спать ложится — посмотрит на сына, утром встанет, — а сын уже глядит на нее добрым, открытым взглядом.
Однажды, проснувшись, Вера Андреевна удивилась. Вечером перед рамкой с фотографией положила книгу, которая загородила нижнюю часть лица Валерия. Утром же открыла глаза и увидела, что у сына глаза спокойные, внимательные, чуть насмешливые. Точно такие же, какие были у мужа. И будто не сын смотрел на нее с фото, а Борис. Она поспешно отодвинула книгу: нет, Валерий! Прикрыв снова ладонью нижнюю половину фотографии — опять увидела глаза мужа. «Подумать только! — воскликнула Вера Андреевна. — У Валерки взгляд, как у отца!» Пока Валерий был маленький, она как-то не замечала этого взгляда. «Боже мой! — повторила Вера Андреевна. — Он совсем уже взрослый… Мой мужчина!»
Валерка!.. После смерти мужа, он стал единственным утешением и радостью. Для него она не жалела ничего, отдавала все — заботу, любовь, потеплей одежку, кусок, какой получше. Бывало, в войну, в голодную пору, принесет ему полную эмалированную кружку каши, сама съев лишь ложки две-три. Спасибо тете Шуре, поварихе! Наложит в кружку каши, завернет в бумагу и шепчет:
— На-ка твоему парню.
Когда мать возвращалась с работы, Валерка первым делом заглядывал в кружку и всегда находил там кашу, обильно политую маслом. Вылижет кружку начисто и довольно скажет:
— Хорошая эта тетя Шура! — и добавит: — Мам, ты не забудь завтра взять с собой кружку.
Старая эмалированная кружка! Зеленая с белыми вкраплинами, она до сих пор стоит на кухонной полочке. Уж дно пооблупилось, а все не выбрасывает ее Вера Андреевна. Пусть лежит, как память.
Большой радостью было для Веры Андреевны то время, когда сын пошел в школу. Прибежит, бывало, раскрасневшийся, радостный и кричит с порога:
— Мама, я пятерку по арифметике получил! Знаешь, арифметика самый хороший предмет.
— Это почему же самый хороший? Наверное, потому, что пятерку поставили? А естествознание? Уж это, верно, самый никудышный?
По естествознанию Валерий приносил иногда двойки. Вера Андреевна догадывалась, когда сын получал плохую отметку.
— Ну-ка, дай дневник.
Насупится Валерий, нехотя вытащит дневник и ждет, готовый выслушать материнские упреки.
Однажды вызвали Веру Андреевну в школу. С тревогой шла она туда. В вестибюле ее встретила директор школы и сказала:
— Ваш сын сегодня разбил нос товарищу. И, понимаете, не желает извиниться.
Вера Андреевна с недоумением пожала плечами и растерянно ответила:
— Не понимаю, что с ним случилось. Раньше ни с кем не дрался.
Во время перемены классная руководительница привела в кабинет директора Валерика. Увидев мать, он смутился и покраснел. Ему было стыдно перед ней, но он упрямо молчал и смотрел куда-то в угол.
— Что случилось, Валерий? Почему ты ударил товарища?..
Валерик молчал.
— Мне стыдно за тебя! Иди сейчас же извинись.
Валерик опустил голову, старательно разглядывая отодранную от письменного стола деревянную планку.
— Что же ты стоишь?
— Не буду я перед ним извиняться, — тихо проговорил Валерик. — Он сам виноват. Он дразнил Мишку безногого.
Вера Андреевна чуть заметно улыбнулась. Конечно же, он прав! В душе она одобрила его, но вслух сказала:
— Чтоб это было последний раз!
…Снег падал и падал. Над поселком быстро сгущались сумерки, загорались огни. Морозец крепчал, пощипывал руки, щеки, нос. Открывая дверь комнаты, Вера Андреевна по привычке заглянула в почтовый ящик. Сквозь дырочки заметила письмо. От кого бы это? Она торопливо достала пакет. Адрес на конверте был написан незнакомым почерком. Не раздеваясь, Вера Андреевна распечатала конверт, с тревогой подумав, не случилось ли чего с сыном? Села на стул и принялась читать:
«Уважаемая Вера Андреевна!
В нашей части проходит службу Ваш сын Валерий Истомин. С первых дней службы он зарекомендовал себя дисциплинированным воином. За добросовестную службу Валерий имеет пятнадцать поощрений командования. Он пользуется заслуженным уважением своих товарищей, и они избрали его членом комсомольского бюро части. Недавно ему присвоено воинское звание младшего сержанта. Вы можете гордиться своим сыном — он вырос настоящим человеком, преданным партии и Родине!
Мы от всего сердца благодарим Вас за то, что вы воспитали такого замечательного сына!
Желаем Вам здоровья и долгих лет жизни!
Вера Андреевна откинулась на спинку стула. Глаза затуманились, горячая слеза скатилась по щеке, упала на письмо и оставила размытый чернильный след.
Вера Андреевна еще и еще раз перечитала это коротенькое письмо, то относя его подальше от глаз, то напряженно вглядываясь в строчки, как будто между ними можно было еще что-то прочитать.
Через полчаса в печке весело потрескивали дрова, наполняя комнату ароматным смолистым запахом. На плите закипал чайник, выводя затейливую мелодию, сразу стало тепло и уютно и совсем не одиноко, словно кто-то большой и добрый пришел в дом.