Чтение онлайн

— Как ты живешь в этой дыре, Юджин? — спросил он, когда они оказались в домике полковника.

— Двумя словами не ответишь, Юл. Тут, как говорят вьетнамцы, приходится есть и рис, и батат.

— Ну, к этим блюдам я питаю только отвращение. Как ты чувствуешь себя?

— Понимаешь, Юл, бывает такое ощущение, будто идешь по топкому болоту: одну ногу вытащишь, вторая увязнет. Не поймешь, где твердая опора, на что поставить ногу.

— Вот такого я от тебя не ожидал, — глядя на Смита в упор, проговорил Мактоун. — И это говоришь ты, человек, который справлялся с заданиями особой сложности. Твоя работа наверняка войдет в лекции, которые будут читать профессора в генеральских погонах для будущих лоуренсов. На них у нас сейчас большой спрос не только в нашем святом ведомстве, но даже в ведомстве преподобного Дина Раска.

Мактоун не преминул отпустить невинную шпильку в адрес государственного секретаря, отец которого будто бы был миссионером, а сам Дин воспитывался какое-то время в миссионерской школе.

— Психологическая война, на которую тебя бросили, Юджин, могла бы стать делом важным и нужным. Но для нее — это мое личное мнение — сейчас нет условий во Вьетнаме. Из таких блестящих офицеров, как ты, хотят сделать — не обижайся только — проповедников. Вряд ли поставленные цели во Вьетнаме нуждаются в освящении их крестом господним. Мы их достаточно освящаем напалмом.

— Ты понимаешь, Юл, по каким струнам ты сейчас ударяешь? Я сижу, как ты выразился, в этой дыре и не вижу всей картины, но даже из дыры я вижу, что выдумка с психологической войной лежит, если сказать откровенно, за пределами реального положения вещей. Я бьюсь, ищу людей, стараюсь завоевать авторитет у вьетнамцев, чтобы через них попробовать проникнуть глубже в это нелегкое и непростое общество, а если повезет, и в ряды Вьетконга. Это уже была бы работа, близкая моему профессиональному опыту и складу моего характера как военного разведчика.

— Но что тебе мешает действовать именно в соответствии с этими твоими особенностями?

— Я пытаюсь, нащупываю подходы и варианты, встречаю интересных людей. Но очередь из автомата какого-нибудь рядового Додсона по людям, идущим по привычной им дороге и не знающим, что тут им ходить уже нельзя, сводит насмарку все усилия. И не только мои, но и всей Америки, пытающейся доказать, что она пришла сюда с добрыми намерениями.

Мактоун рассмеялся. Может быть, впервые за все пребывание во Вьетнаме рассмеялся свободным смехом, от души. Это удивило серьезно настроенного Смита.

— Что с тобой, Юл? — спросил он.

— Просто представил тебя в этой идиотской ситуации. Боевой офицер, с такой головой и с такими знаниями оказался в положении мухи, севшей на липкое стекло.

— Ты недалек от истины. Но что-то надо делать. Где-то должен быть выход?

— Знаешь, Юджин, мы, втягиваясь в эту войну, действительно оказываемся в длинном тоннеле, как говорил об этом покойный президент Кеннеди. Может быть, в конце его и есть свет, но как до него дойти? Ощупью придется двигаться, на предельно низкой скорости. А придется. Я, ты знаешь, не люблю громких слов и ханжеских проповедей. Я знаю, меня называют классическим рационалистом, который переводит смерти и убийства в холодные стерильные цифры. Даже сам для себя не могу решить, похвала это или осуждение. Впрочем, все это зависит от степени принадлежности говорящего к тому или иному кругу общества. Но я одно понял: дело, которое мы ведем здесь, требует только такого подхода. И потому я ничего другого сказать не могу: у нас один путь — пробиться к свету в конце тоннеля. Мы не можем уйти отсюда без победы. Наше присутствие во Вьетнаме будет расти. Другого варианта просто не существует. Ты знаешь, Юджин, сейчас президент лично ведет долгие и трудные беседы с западными лидерами. Он уговаривает их принять участие во вьетнамской войне своими войсками, чтобы она не выглядела только американской, ведь решаются вопросы глобального характера, затрагивающие весь западный мир. Чертовски трудная задача у нашего президента, Юджин, много труднее твоей, — с улыбкой закончил Мактоун.

— Я пока не вижу, чтобы наши союзники спешили прийти к нам на помощь, — сказал Смит, — кроме южнокорейцев, что-то никого нет.

— Союзники готовы на всё, когда надо что-либо вытянуть из нас. А потому забывают о западной солидарности да еще норовят лягнуть при случае. Только вот и надежда на южнокорейцев, — съязвил Мактоун, — без них нам пришлось бы плохо в этой стране.

— Но все-таки, Юл, как ты думаешь, надолго мы тут? Ты ближе к Олимпу, что говорят боги?

— Мы только начинаем серьезную войну, а ты уже спрашиваешь, когда мы ее кончим. Если бы я мог назвать этот срок президенту, меня, наверное, сделали бы национальным героем. А что, интересно, думают по этому поводу местные боссы?

— Разное. Те, кто готовы с нами хоть в пропасть, ворчат, недовольны американской медлительностью, зовут раздавить Север, чтобы там одна пыль осталась. Очень сильный сейчас человек в Сайгоне — генерал Нгуен Као Ки [14] . У него один мотив для всех песен — надо бросить всю мощь против Ханоя.

— Этого парня я знаю, — сказал Мактоун, — такой ни перед чем не остановится. Ты знаешь, у него дома, как мне доверительно сказали, висит портрет его любимого героя, на которого он готов молиться.

— Кто же это удостоился столь высокой чести?

— Гитлер, Юджин, Гитлер. Так что господина Ки не будем брать в расчет. Что думают нормально мыслящие люди?

— Есть здесь, по-моему, большая прослойка людей, которые, не имея никакого отношения к Вьетконгу, не жалуют и сайгонскую команду. У этих людей много сомнений и столько же тревог. Вот один из них, буддийский священник, по-буддийски — бонза, сказал мне: вы, говорит, господин полковник, наверное, думаете, что слезы нашему народу вытираете? Нет, вы глаза ему выдавливаете.

— Эту шутку высоко оценит наш министр обороны, — сказал после некоторого раздумья Мактоун. — Обязательно расскажу ему и непременно упомяну, что это таким парням, как ты, раскрываются сердца людей и они не боятся говорить правду.

— Ну, это ты слишком смело предполагаешь, Юл. Если бы действительно раскрывались…

— Макнамара очень благосклонен к тебе, Юджин, даже просил передавать привет. И он поймет, сколько и как надо работать разведчику, чтобы услышать такое.

— Я знаю, Юл, что министр ко мне благосклонен, и поэтому хотел бы, чтобы к словам, которые я сказал тебе, отнеслись не только как к забавному выражению.

— Это я обеспечу. Когда я собрался лететь сюда, Макнамара беседовал со мной. Попробуй, говорит, Юл, понять самое главное: будет ли когда-нибудь вьетнамская армия воевать за свое дело или нам без конца за них тянуть эту лямку? Вот и пытаюсь выяснять трудный вопрос, а заодно и на свою армию смотрю. Мотаюсь из Сайгона в Дананг, из Дананга в Плейку, из Плейку в Нячанг. Теперь вот к вам, на стратегическую точку, где генерал Райтсайд думал, наверное, сделать свое имя бессмертным.

— Ты, Юл, не благоволишь к старику, а ему очень трудно.

— Он как военный давно пережил себя. Боюсь, что генерал Райтсайд выбрал вообще не ту сторону, которая ему больше подходит [15] . Ты не думай, что у меня с ним какие-то счеты. Просто я думаю, что эта стратегическая база строится не там, где надо, создается на вулкане. Ее будет постоянно трясти, и, чтобы выдержать это, нужны люди с другими данными. Ну ладно, как говорится, взойдет солнце — виднее будет.

— Ты отсюда в Сайгон или еще куда-нибудь?

— Сначала в Сайгон, а потом в Лонган.