Чтение онлайн

Последнее предложение в Вашингтоне было расценено как признак возможного умственного потрясения генерала Тэйлора или появившейся у него мании преследования: еще ни один самолет, ни один вражеский корабль ни разу не были замечены в воздушном или морском пространстве Южного Вьетнама. Это кошмарное видение генерала долго было предметом самых злых шуток в кабинетах Пентагона.

Не успели в Вашингтоне как следует изучить предложения генерала Тэйлора о мерах по ликвидации Вьетконга, как силы национального освобождения снова начали еще более крупное наступление, и снова в самом больном для американцев месте — недалеко от Сайгона, в районе Биньцзя. В течение месяца наступающие уничтожили и повредили 37 самолетов и вертолетов, полностью разгромили дивизион бронемашин, убили, ранили и взяли в плен около двух тысяч солдат и офицеров противника.

Начиная широкую войну во Вьетнаме, американское командование представляло ее как игру кошки с мышкой. Само собой подразумевалось, что американская кошка, поиграв немного, быстро покончит с вьетнамской мышкой. Они не подозревали, что с самого начала эта игра примет совсем другой оборот.

События во Вьетнаме, кажется, начали разыгрываться не по тому сценарию, какой так тщательно писался в Вашингтоне. Об этом подумал Джонсон, познакомившись с большим количеством бумаг, полученных от дипломатов, агентов ЦРУ и военных.

Переброшенные на вьетнамский театр дивизии, по всем расчетам, должны уже были если не разгромить полностью Вьетконг, то хотя бы приблизить его поражение. Джонсона выводила из себя, ставила в тупик противоречивость информации, идущей из Вьетнама. «Есть ли у нас хоть один человек, — возмущался он, — который мог бы дать точный ответ на то, что все-таки происходит во Вьетнаме?» Он пригласил к себе Макнамару и поделился с ним своими сомнениями.

— В скором времени, Боб, я намерен выступить по телевидению и сказать нации, чего она может ожидать от войны, которую мы ведем на ее деньги за десять тысяч миль от берегов Америки.

— Хорошая идея, господин президент. Нация периодически нуждается в такой информации. Думаю, что сознание каждого американца наполнится гордостью, если он будет знать, что хоть своими деньгами он способствует укреплению наших идеалов и сокрушению коммунизма. — Макнамара произнес это таким равнодушным голосом, но в то же время с оттенком иронии, что президент вопросительно посмотрел на него.

— Я вижу, у тебя меланхолическое настроение, что Tet5e не очень идет. Но и у меня, после того как почитаешь такие послания, — кивнул президент на стопку бумаг, — оно. не становится бодрее. Вот ты говоришь — не пойму только, всерьез или с иронией? — надо объяснить кое-что нации. А что мне сказать ей, нации? Что у нас никто не знает, что действительно происходит во Вьетнаме, что я не знаю, кому верить и можно ли вообще верить кому-нибудь? Скажи, неужели и ты со своим могучим аппаратом разведки находишься в таком же положении? Это чудовищно! У меня складывается впечатление, что наши службы, обязанные давать точную, объективную информацию, стараются одна перед другой создать наиболее запутанную картину происходящего. Тебе это не приходило в голову, а?

— Война, господин президент, — не отвечая на последний вопрос, сказал Макнамара, — напоминает картину, и каждый рисует ее по-своему, пользуясь своими красками.

— Но ведь мы не художники, а политики, и нам нужн? не какая-то мазн-я, а подлинное представление о том, что происходит. Мне как-то в Японии рассказывали, что у них был знаменитый художник, который всю жизнь рисовал только гору Фудзияму. Представляешь, д!есять тысяч картин и на всех — Фудзияма! Полагаю, что он мог нарисовать и в два раза больше, и от этого ничего бы не изменилось: Фудзияма как стояла, так бы и стояла, в каком бы ракурсе ее ни изображали. Другое дело — война. Нам нужен такой ее ракурс, который позволял бы нам принимать решения, затрагивающие судьбы страны.

— Я, господин президент, тоже был расстроен, познакомившись примерно с такими же посланиями.

Мне жалуются на плохую работу армейской разведки, которая, несмотря на мощное оснащение разной техникой, не может определить, где находится противник, какие у него силы и какие намерения. Это очень влияет на ход той или иной операции. Но плохая разведка в. государственном масштабе наносит уже вред, ни с чем не сравнимый. Часто мы страдаем не от недостатка данных и фактов — этого у нас хватает. Мы страдаем оттого, что наши люди не умеют анализировать их и делать верные, выводы. Сейчас мы как раз — находимся в таком положении; когда нам нужны аналитические выводы, которые могут подсказать правильное решение.

— И что ты предлагаешь? — спросил президент, почувствовав, что не только он обеспокоен состоянием дел.

— Я думаю, надо послать во Вьетнам вашего помощника ifo вопросам национальной безопасностй Мак-джорджи Банди. Это надежный человек. Он будет там вашими глазами и ушами. На его объективность можно положиться.

Банди провел во Вьетнаме продолжительное время и привез, как заявил президент, беспощадный доклад, «Обстановка- во Вьетнаме, — писал Банди, — с каждым месяцем становится все острее, и без дополнительных мер США поражение представляется мне неизбежным. Ставки чрезвычайно высоки, чтобы не учитывать происходящего. Перспективы слишком мрачны, чтобы сохранять на лице улыбку самодовольства. Энергия и упорство Вьетконга поразительны. Партизаны могут появиться всюду — и почти в любое время. Они демонстрируют искусство нападения из засад и яростно сопротивляются, когда их атакуют».

Показав на эту часть доклада, президент не выдержал:

— Если то, что ты пишешь, — правда, то не кажется ли тебе, что мы воюем не на той стороне, Мак?

— К сожалению, господин президент, у‘нас нет выбора, мы заняли место на той стороне, которую отвели нам наши принципы и-наше представление о ценностях в этом мире.

— А если так, то какие меры мы должны. предпринять, чтобы победа склонилась на нашу сторону?

— Сейчас во Вьетнаме находится двести тысяч наших С9лдат. Но, как показывают события, этого недостаточно. Я думаю, что увеличение контингента вдйое, а еще лучше — втрое, может привести к желаемым результатам.

— Информация, которую ты представил, Мак, ставит меня перед трудным выбором. — Банди понимал, что президент сейчас разыгрывает роль, будто он готов уступить критикам, требующим найти невоенные пути решения вьетнамской проблемы. Об этом как раз сегодня говорил в сенате один из старейших противников Джонсона сенатор Брайтсан. — Но если я приму решение, не отвечающее желанию американского народа, то наши принципы и наша способность отстаивать их потерпят моральный урон. Тогда меня будут обвинять в том, что я мало сделал для спасения Америки. Весь конгресс накинется на меня — и каждый будет бросать мне в лицо, как укор: «Вьетнам, Вьетнам, Вьетнам…»

Этот разговор вспомнил Джонсон, просматривая свое обращение к народу, подготовленное многоопытными-советниками. Они хорошо знали его стиль и терминологию, и ему не было необходимости менять что-нибудь кардинально. Хотелось только придать речи побольше теплоты и доверительности, будто он по-дружески беседует с каждым американцем в отдельности. Пусть этот американец почувствует свою причастность к делам, которые он доверил ему, президенту Джонсону, а он, президент, отчитывается за то, как он их делает. В этом сила американской демократии.

Президент взял листочек бумаги и золотой ручкой «Паркер» написал то, что надо обязательно сказать: «Наша страна, все мы вовлечены сейчас в жестокий и мучительный конфликт во Вьетнаме. Этот конфликт должен быть в центре наших забот».

Джонсон подумал: надо ли расшифровывать, как создавался и принимал нынешние размеры этот конфликт, или ограничиться констатацией факта. Отодвинув листки в сторону, он вышел из-за стола, в раздумье прошелся по кабинету, постоял у окна, потом вернулся на место и добавил к написанному: «Я не могу предсказать, как будет развиваться война во Вьетнаме. Возможно, это будет долгая и упорная война. Потребуются новые жертвы от каждого из нас. Но я знаю, что всемогущий бог не оставит нас своим промыслом на пути к — защите великих идеалов Америки».