За чужую свободу
Шрифт:
– Я даже остановился, – продолжал Белоусов, – а он медленно слез с коня и подошел к дереву, наклонился. А кругом сущий ад. Потом выпрямился, вышел вперед, сложил на груди руки и смотрит на нашу батарею. Смотрит, словно ждет. Тут к нему подошли, окружили его… Не знаю, кто это был убит?
– Один из них был обер – гофмаршал Наполеона, его лучший и старейший друг, Дюрок, герцог Фриульский, – послышался чей-то голос.
Все оглянулись. Эти слова произнес Батюшков, подошедший с Бахтеевым.
– У нас известно об этом, – добавил он. – Это, наверное, тяжелый удар для Наполеона, тем более что так недавно он потерял еще и другого своего друга.
– Будет он помнить батарею Горского, – заметил кто-то.
Новиков задумчиво стоял в стороне. Бахтеев подошел к нему.
– О чем думаешь? – спросил он Новикова. – Скучно?
– Я решил уехать, – ответил Новиков.
– Уехать? Куда и когда решил? – с удивлением воскликнул князь.
– Видишь ли, – начал Новиков, – я сегодня узнал, как майор Люцов предложил Винцингероде присоединить к его черной дружине, или дружине мести, или черт его знает, как он теперь называет ее, русский отряд. Я хочу проситься туда. В штабе Винцингероде у меня есть друзья. Это не представит затруднений.
– В дружину Люцова? – медленно повторил Бахтеев, пристально глядя на Новикова.
Он заметил, как по лицу Новикова проскользнуло страдальческое выражение.
– Что ж, ты прав, – совсем тихо сказал князь и подумал, что сам он не медлил бы тоже ни одной минуты, если бы был в положении Новикова.
Данила Иваныч крепко пожал ему руку.
Бахтееву стало еще грустнее. У Новикова хоть была надежда скоро увидеть свою Герту, она думает о нем, – он знает это. Они свободны… А я, думал Бахтеев. – Что там происходит теперь? Когда он увидит ее и как его встретят? И самое главное… она не свободна…
Бахтеев не знал, что недавно Ирина была так близко от него. Старосельский не успел исполнить поручение.
Он был убит.
Карты бросили и все сели за ужин, за которым веселье разыгралось еще больше.
Особенно разошелся Видинеев.
– Господа, – кричал он, – чтобы пир был настоящим, необходимо, чтобы на пиру был певец. Певец радости и любви. И да погибну я, не увидав Парижа, если такого певца нет здесь!
– Давай певца! – раздались голоса.
– Это наш гость, – продолжал Видинеев, – Константин Николаевич Батюшков.
Батюшков вспыхнул, когда на него устремились все взоры.
– Перестань, Вася, вздор молоть! – крикнул он.
– Просите его, братцы, – не унимался Видинеев, – пусть говорит.
– Просим! Просим! – раздались крики.
– Но я не могу, у меня нет настроения, – говорил Батюшков.
– Дайте ему вина! – закричал Видинеев.
Десять рук протянулись к Батюшкову со стаканами.
– Да скажите что-нибудь, ведь не отвяжутся, – заметил ему тихо Бахтеев.
– Но у меня нет ничего подходящего к их настроению, – ответил Батюшков.
– Прочтите подходящее к вашему, – посоветовал Бахтеев.
Батюшков быстро взглянул на него и сказал:
– Когда так – хорошо! Я согласен, – громко добавил он.
Раздались аплодисменты.
– Только должен предупредить, что стихи мои могут показаться мрачными, – продолжал он.
– Это хорошо, – послышался шутливый голос Громова, – а то мои офицеры, кажется, воображают, что они собрались в» Красном кабачке», а не на войне.
– Дуй мрачное, – крикнул Видинеев.
Батюшков встал, слегка побледневший, обвел всех загоревшимися глазами и начал:
Мой друг! Я видел море зла И неба мстительного кары, Врагов неистовы дела, Войну и гибельны пожары; Я видел сонмы богачей, Бегущих в рубищах издранных, Я видел бедных матерей, Из милой родины изгнанных! Я на распутье видел их, Как, к персям чад прижав грудных, Они в отчаянье рыдали И с новым трепетом взирали На небо рдяное кругом.В начале неуверенный и слабый, голос Батюшкова креп и рос по мере того, как он читал. Лица слушателей становились серьезнее и тень печали ложилась на них.
Трикраты с ужасом потом Бродил в Москве опустошенной, Среди развалин и могил; Трикраты прах ее священный Слезами скорби омочил. И там, где зданья величавы И башни древние царей, Свидетели протекшей славы И новой славы наших дней; И там, где с миром почивали Останки иноков святых, И мимо веки протекали, Святыни не касаясь их; И там, где роскоши рукою, Дней мира и трудов плоды, Пред златоглавою Москвою Воздвиглись храмы и сады, – — Лишь угли, прах и камней горы, Лишь груды тел кругом реки, Лишь нищих бледные полки Везде мои встречали взоры.Он сделал паузу, взглянул вокруг на серьезные лица и, обратившись прямо к Видинееву, снова продолжал:
А ты, мой друг, товарищ мой, Велишь мне петь любовь и радость, Беспечность, счастье и покой И шумную за чашей младость. Мне петь коварные забавы Армид и ветреных Цирцей Среди могил моих друзей, Утраченных на поле славы!.. Нет, нет! Талант погибни мой…Словно судороги сжали его горло. Его голос задрожал и оборвался… Он наклонил голову и опустился на стул. Несколько мгновений царила тишина.
– Костя, ты прав, – прервал молчание Видинеев, – прости, больше не буду!
И он бросился обнимать Батюшкова. Все сразу заговорили.
– Спасибо, – с чувством произнес Громов, пожимая руку Батюшкова.
Старый Багров с влажными глазами тоже пожал его руку, молча.
Все старались пожать ему руку или чокнуться с ним. Настроение изменилось, всем ярко вспомнились тяжелые дни и далекая родина. Но так как за здоровье Батюшкова, за процветание России, за русские войска слишком много пили, то настроение довольно скоро перестало быть мрачным.