Чтение онлайн

Братья-операторы тоже не ударили лицом в грязь. Промучавшись бесплодно несколько часов, они нашли простое и гениальное решение: они подняли на карте штабы дивизий, аэродромы, маршруты выдвижения. Они соединили пункты дивизий и полков между собой красивыми остро отточенными стрелами. Они нанесли на карту порядки построения воздушных эшелонов, колонн, нанесли на карту еще десятки всевозможных обозначений и символов. Слева вверху: утверждаю — министр. Внизу посредине — командующий ВДВ. Все это сверкало, переливалось, издалека вызывало уважение. Близко слабонервным в погонах (особенно с высшим военным образованием) смотреть не рекомендовалось — был шок, обморок и даже летальный исход. Короче, когда министр обороны зашел на трибуну Верховного Совета СССР, дабы отчитаться: «Чо это такое натворили?» все было хорошо! Он коротко, спокойно и основательно доложил, что в ВДВ идут маневры (при этом хлопок ладонью по аккуратно сложенной карте).

Разработку плана маневров осуществил штаб воздушно-десантных войск. Карту подписал командующий ВДВ, утвердил он, министр.

Два полка Тульской дивизии переколотили сразу всех зайцев: и в маневрах поучаствовали, совершив марш, и на парадную площадку одновременно вышли, организованно так вышли, без эксцессов и потерь. И планируется теперь их участие в уборке урожая на подмосковных полях. Так что, уважаемые товарищи депутаты, оснований для беспокойства — никаких!

Зловредные, злонамеренные люди есть везде. Концентрация таких индивидуумов в органах законодательной власти — повышенная. Дальнейший ход заслушивания чем-то напоминал фехтование. Выпад — отбил; укол — отбил.

— А каски?

— Ведер не хватает под картошку, — парировал Язов.

— А бронежилеты?

— Холодно людям.

— А бронетехника?

— Из состава парадного расчета.

— А, — самый зловредный затаил дыхание, — а… боеприпасы?

Министр сокрушенно развел руками:

— Боеприпасы… десантники у нас так воспитаны… Говори, не говори, боеприпасы везде с собой таскают.

В зале одни рычали, другие смеялись, но министр был непробиваем. Маневры, картошка, парад. Картошка, парад, маневры.

Досужие журналисты чуть позже изгалялись и хихикали, всячески, во всех вариациях обыгрывая «картошку в мундирах», но это уже ничего не могло дать. Дисциплинированные воины-десантники проводили маневры. Кому-то не понравилось, кто-то испугался — отставить! Есть отставить!

— Готовиться к параду!

— Есть готовиться к параду!

— На картошку шагом — марш!

И ведра, чтоб народ не смущать касками, нашлись. В общем все хорошо, граждане. И мы занялись картошкой вперемежку с подготовкой к параду.

Итак, это был пятый по счету парад в моей жизни. Началась подготовка к нему с «картофельной» нервотрепки. Так все и продолжалось. Как запели, так и подхватили. Люди были вроде на парадной площадке те же самые, и опыт у всех за плечами был большой, но все как-то не клеилось. Какая-то «нервная микроба» висела в атмосфере. Нервничали начальники — нервничали и подчиненные. Парад — дело кропотливое, и нервничать тут никак нельзя. Но теория — теорией, а практика — практикой. Замученные солдаты нарушали установленные скорости движения, дистанции между парадными колоннами и внутри колонн. Руки, ноги, головы — все было не так, как хотелось командующему округом, как хотелось первому заместителю министра обороны генералу армии К. А. Кочетову, курировавшему парад. Разборы носили характер разносов. В результате разносов получалось еще хуже. Невольную лепту в нервотрепку внес и я. Как выяснилось позже, генералу армии К. А. Кочетову пришла мысль в голову камуфлировать парадную технику. Об этом стало известно командующему Московским округом генерал-полковнику Н. В. Калинину. Прикинув, во что это удовольствие обойдется округу, Николай Васильевич собрал командиров соединений и частей, участвующих в параде, и, образно говоря, поднес к носу кулак, категорически запретив где-либо упоминать в присутствии Кочетова о камуфляже, потребовал, если вопрос станет прямо, твердо и четко докладывать, что парадная раскраска — это устоявшаяся десятилетиями традиция, эта раскраска привычна механикам-водителям, это демонстрация мирной мощи и вообще… парадная раскраска — это очень красиво. Командующий округом как в воду глядел. Дальше события развивались следующим образом. На инструктаже я, как командир дивизии центрального подчинения, не присутствовал, мудрых наставлений, диктуемых жизненным опытом и соображениями экономического характера, не слышал. На очередной тренировке, после последнего тренировочного заезда генерал Кочетов поставил вопрос о камуфляже.

— Ваше мнение, товарищи генералы и офицеры? — спросил он.

Проинструктированные отцы-командиры вразнобой загалдели. Смысл галдежа был — не-а!..

— Товарищи офицеры!

Строй застыл.

— Что за базар! Хором отвечать не будем. Каждый выскажет свое индивидуальное мнение.

И пошел вдоль строя. Командир мотострелковой бригады из Теплого Стана доложил, что парадная раскраска — это красиво, и он — за! Командир Таманской дивизии — что это привычно, и он — за! Командир Кантемировской дивизии — что это традиция, и он — за!

Дошло дело до меня.

— Что скажет десантник?

— Товарищ генерал армии, считаю необходимым камуфлировать технику. Боевая техника должна быть хищной.

Хитрый Кочетов дальше не пошел.

— Десантник правильно говорит, а вы консерваторы! Парадная раскраска… Привычно!.. Николай Васильевич, технику к следующей тренировке перекрасить.

Строй дружно и глубоко вздохнул вздохом, похожим на стон.

Что мне сказали командующий, заместитель командующего по вооружению, начальники автомобильной и бронетанковых служб округа, я воспроизводить не стану. Общий смысл их страстных речей сводился к тому, что отныне и до веку я — враг № 1, что болта ржавого я на окружных складах больше не получу, а о краске с тех же складов я должен вообще забыть. Как в известном мультфильме: «Ну, десантник, погоди!»

Кряхтя и чертыхаясь, армейская машина провернулась, в три дня образцово перекрасила технику, и то, что получилось, всем неожиданно, против собственной воли, понравилось.

Парадная раскраска — это когда по зеленому фону, в зависимости от конфигурации техники, белой краской сделаны разнообразные обводки. Вертикальными, горизонтальными черточками разной ширины оттенены те или иные детали боевых машин. В сочетании с гвардейскими знаками, нанесенными на башни машин, белая краска придавала колоннам какой-то мирно-декоративно-театрализованный вид. Перекрашенные же однообразно и научно камуфлированные машины производили совершенно иное впечатление. От театрализованности не осталось и следа. Мимо прокатывалась лавина хищной брони, вызывая даже у привычных людей какую-то внутреннюю дрожь. Каждый механик-водитель почувствовал себя соучастником этого мощного броневого потока, стал его неотъемлемой, выверенной частью. Куда-то сразу пропали и нарушения дистанций, и скорости пошли как по маслу, стали на место руки и головы, и соответственно, прекратилась нервотрепка. Те же самые начальники, которые еще несколько дней назад клялись «на коране» черным мором морить Тульскую воздушно-десантную дивизию до тех пор, пока я ею буду командовать, примирительно говорили, что я, конечно, крупный гад, заставил всех нешуточно попотеть, но вообще-то получилось здорово!

Едва я выбрался из-под обломков камуфляжного скандала, как на дивизию свалилась новая напасть. Меня вызвал командующий ВДВ, довел до моего сведения, что в период с 10 по 15 октября Советский Союз посетит министр обороны США Ричард Чейни. В числе прочих объектов ему будет представлена вверенная мне дивизия. А посему мне надлежит думать над тем, как продемонстрировать их главному военному буржуину силу, мощь, доблесть советских воздушно-десантных войск. Решение доложить через три дня.

Спасибо опыту, полученному в день празднования 60-летия ВДВ, но там мне помогало Рязанское воздушно-десантное училище. Здесь я был предоставлен самому себе. Причем вопрос был поставлен круто: положительный или отрицательный результат показа есть лицо дивизии, а, соответственно, воздушно-десантных войск и всех Вооруженных Сил Союза Советских Социалистических Республик.

Два дня с заместителями командира дивизии, начальниками родов войск и служб я мерил ногами полигон и площадку приземления Тесницкого учебного центра.

Рождались и умирали отдельные фрагменты. Общий замысел проступал все более явственно и наконец вылился в четкий план, где был полный «джентльменский» набор: показ техники, вооружения и средств десантирования, десантирование людей внутри боевой машины с использованием системы «Кентавр», массовое десантирование батальона с последующим розыгрышем боевых действий в сопровождении нешуточной имитации авиационной и артиллерийской поддержки, преодоление штурмовой полосы с выполнением головокружительных элементов, стрельба из всех видов оружия, включая вертолеты.

Есть такое слово — показуха! И само слово, и вкладываемый в него смысл носят снисходительно-пренебрежительный характер. У многих ассоциируется с очковтирательством. Да, армия страдала этой болезнью раньше, не избавилась от нее и сейчас. Показуха — это когда тебя везут на сборы куда-нибудь в Кантемировскую, Таманскую дивизии, Теплостановскую бригаду, показывают тебе удивительно уютные казармы, где все кругом — зеркала, полировка, пластик. Превосходная «made in не наше» керамика. Теннисные корты, на которых никогда не играл ни один солдат; клуб, где одежда сцены и музыкальная аппаратура стоят раз в десять больше, чем все твои дивизионные и полковые оркестры, вместе взятые. Когда ты ходишь среди этого великолепия и с тоской думаешь, что в месяц командир этого войска получает раза в три больше, чем ты в год. Когда тебя поучают, наставляют, занудно рассказывают, какие должны быть сушилки, курилки, ленинские комнаты. Ты знаешь, что у тебя никогда этого не будет. И начальник, который тебе это внушает, об этом знает. Но один говорит, другие кивают, соглашаются, некоторые, особо старательные, даже что-то записывают. Устанавливаются заведомо невыполнимые сроки, по которым должны быть перекрашены казармы в определенный колер, облицованы плиткой по единому образцу входы, стандартно оборудованы эти самые курилки и сушилки. Какой-нибудь молодой командир полка, недавно попавший на должность, угнетенный окружающим его великолепием, неосторожно брякает: «А деньги?»