Чтение онлайн

Потом выяснилось, что в армянские районы систематически не доставляются хлеб и другие продукты питания. Пришлось организовывать при комендатуре "продуктовую" комиссию. Нашелся медицинский "сокол" из числа ура-патриотов, который почему-то, вопреки мнению всех медиков мира, решил выписывать рецепты не на латыни, а на азербайджанском языке. "Сокол" был из числа руководящих, поэтому все аптеки района наполнились рецептами на азербайджанском языке с грамматическими ошибками. Фармацевты, большинство из которых были не азербайджанцы заметались. Пришлось для погашения всплеска этой дури создать при комендатуре "медицинскую" комиссию.

Вывернулась наружу и приобрела характер бича божьего проблема самовольных застроек. Добрая четверть района была застроена добротными домами, так называемым "самостроем". Это означало, что люди посредством дачи взяток через знакомых, родственников добивались молчаливого благословения на строительство властей предержащих, строились, но ни документов на отвод земли, ни решения архитектурного управления на руках не имели. Дома фактически были, а юридически они висели в воздухе. Многочисленные владельцы решили воспользоваться смутной ситуацией и положительно решить проблему. Было и еще одно обстоятельство: многочисленные на тот период армянские семьи пытались продавать дома и квартиры, менять их, сдавать на долговременной основе. Никто им в этом не содействовал и не способствовал, везде они нарывались на ответ, который в переводе на русский звучит примерно так: "Оставляйте все, собирайте чемоданы и проваливайте, сволочи, пока целы!.."

На комендатуру обрушился шквал звонков и просителей. Пришлось создавать эвакуационную комиссию. Обеспечивать вооруженное сопровождение уезжающих в сторону Дербента людей. Пытались считать эти машины, досчитали до тысячи сбились!.. Я и сейчас не знаю, сколько сопроводили машин. Помню, что самая большая колонна из тех, что сопроводили, насчитывала до 500 единиц.

Случались и аварийные ситуации. Канализация течет при всех властях. Она есть, она течет, иногда прорывается. Ей при этом глубоко безразлично, какая на улице политическая погода. Образовалась соответствующая зловонная лужа на площади, перед райисполкомом. Лужа росла, размеры ее угрожающе увеличивались. Через площадь ходили машины, которые наматывали на колеса и развозили по близлежащим улицам всю эту прелесть. В воздухе начинало попахивать гепатитом, дизентерией, другими не менее милыми инфекционными заболеваниями. Райисполкомовские работники во главе с председателем разводили руками: "Слесаря бастуют! Мне надоело это, и я отдал приказ: "Адреса!.. Опергруппы, вперед!"

По указанным адресам опергруппы отловили и привезли трех насмерть перепуганных слесарей. Здесь надо сказать, что, с одной стороны, на миру и смерть красна, с другой - гуртом и батька бить легче, но когда государственная машина вытаскивает из общей толпы индивидуума за его конкретное ухо, немногие сохраняют мужество.

Слесаря тряслись, как осиновые листочки на ветру. На основании действующего положения я арестовал их в административном порядке на 30 суток и уже как арестованных, под конвоем, отправил ликвидировать безобразие. Перепуганные мужики-азербайджанцы менее чем за два часа устранили все недостатки, вызванные пожарные машины смыли лужи с площади и примыкающих улиц. Уборочные машины подмели и выскребли все и вся, и очищенная жизнь потекла дальше. Слесаря были тут же амнистированы и, донельзя счастливые, отправились по домам.

На третий день было установлено, что многие предприятия работают вполовину своих возможностей, а то и менее, по той причине, что на подступах к ним рабочих встречают здоровенные мордовороты и вполне конкретно обещают отвернуть голову тем, кто будет продолжать работать. Пришлось организовывать патрулирование, дополнительную охрану предприятий. В общем, клубок забот с каждым днем рос, рос и рос. Все это невозможно описать детально. С каждым днем все более поражала позиция местных правоохранительных органов. Местная милиция в отношении армянского населения в самом лучшем случае занимала нейтральную позицию. В большинстве случаев армянин, попавший в руки милиции (неважно, в качестве кого: ответчика или истца), будь он тысячу раз прав, подвергался оскорблениям, унижениям, избиениям. Ни о какой справедливости, презумпции невиновности и речи идти не могло. В отношении соотечественников, людей других национальностей, но не армян, однозначно просматривалось одно стремление - обобрать как липку. Вызванный мною начальник районного отдела КГБ прибыл ко мне в полной униформе Шерлока Холмса: черное длиннополое кожаное пальто, черная кепка-"аэродром", широкий черный шарф, закрывающий нижнюю половину лица до носа, промежуток между кепкой и шарфом занимали черные очки - не хватало трубки. Не снимая ни одного из атрибутов униформы, в течение часа с многозначительным видом он выслушал все, что я ему говорил, в конце хрипло каркнул: "Все будет, шеф!.." и... исчез. Больше я его не видел, докладывали, что в какой-то командировке. Ничего, естественно, не было им сделано. В воздухе витало насилие, дикое, первозданное, звериное. Никто никому не верил. Ни друг другу, ни начальству, ни партийным, ни советским властям. Митинг на площади все продолжался. Визиров все не выходил и слово народу не молвил. Недоумение и удивление по этому поводу сменились презрением и ненавистью. Количество людей на площади волнообразно прибывало и убывало. Здесь же резали баранов, здесь же жарили шашлык, здесь же валялись внутренности, концентрация смрада все возрастала, специалисты санэпидемстанции представили выкладку, согласно которой 100 тысяч человек способны разово на-гора выдать 30 тонн мочи. Все эти тонны оседали под окружающими площадь кустиками и деревами. Кустики и дерева сохли. Напряжение прирастало в значительной мере все прибывающими беженцами из Армении. Оборванные, зачастую избитые, как правило, без гроша за душой и без корки хлеба, истеричные, рыдающие, скрежещущие зубами - это были страшные, одновременно вдвойне несчастные люди. Страшные нетерпимостью, доведенные до крайней точки злобы, с горящей в глазах жаждой мести, неспособные уже слушать и воспринимать что-либо позитивное. Несчастные вдвойне потому, что вынужденные спасать свою жизнь, жизнь своих детей, бежавшие от средневекового насилия и жестокости, они в одночасье лишились всего, что составляет сущность жизни человеческой: крыши над головой, скота, мебели, одежды, денег. Позади было так много всего, что в обыденности своей не замечалось и не ценилось, а мгновенное лишение всего этого, осознание пустоты, безысходности и бесперспективности грядущего бытия провело в душах людских страшную борозду. Вторая половина несчастья состояла в том, что, как выяснилось, и "исторической Родине" они были даром не нужны. Жившие веками на территории Армении, во многом утратившие язык, обычаи, нравы, они сразу же были наделены презрительной кличкой "Ераз" - ереванский азербайджанец и превратились в касту неприкасаемых. К ним относились преимущественно презрительно, в лучшем случае с брезгливым состраданием. Власти ограничивались выдачей 50 рублей на душу беженца, на том участие и заканчивалось.

Когда кошку загоняют в угол, она становится тигром. Если государство не принимает меры и ставит своих граждан на грань физического выживания или умирания, отчаяния и нищеты, граждане начинают принимать меры сами. Пошли самопроизвольные захваты армянских квартир и домов. Если семья и проживала на месте, ей ставился ультиматум с самыми жесткими сроками: "Убраться через час, два, в лучшем случае через сутки". Нас выгнали из наших домов, с нашей земли - мы выгоним вас! "Око за око, зуб за зуб! Убирайтесь!" К слову, аналогичное отношение существовало в Армении к армянам, бежавшим из Азербайджана.

И опять насилие, насилие, насилие... При очередной вспышке самопроизвольного заселения я в поисках начальника милиции попал во дворик частного дома и стал невольным очевидцем следующей картины. Посредине дворика - еще не остывший труп мужчины лет тридцати. Голова развалена мощным ударом, здесь же валялся кусок витой арматуры длиной сантиметров 70 и толщиной 20-22 миллиметра, с остатками крови и волос. Во дворике начальник РОВД, полковник милиции, фамилию не помню, врач, майор, сержант.

Я зашел в момент, когда стоящий ко мне спиной полковник диктовал сержанту: "Причина смерти - инфаркт миокарда". Я взбеленился: "Это вы про кого такое пишете? Про этого?"

–  Так точно!

–  Какой тут, к чертовой матери, инфаркт миокарда!.. Вотарматура, его убили, и он мяукнуть не успел!

Невозмутимо глядя на меня черными без блеска глазами, полковник заявил: "Товарищ полковник, вы не понимаете. Его ударили, в результате удара образовался инфаркт, в результате инфаркта он умер. Вот и врач подтверждает".

Врач закивал.

Страстно захотелось взять автомат и одной доброй очередью положить и скотов-милиционеров, и "знающего" эскулапа. Я повернулся и вышел.

Если отбросить всю эмоциональную шелуху, то причина потрясающего свинства была на поверхности. Не привыкшие утруждать себя чрезмерной работой ребята-милиционеры, твердо знающие, что любому правонарушению и даже преступлению существует в природе денежный эквивалент, попали в пиковую ситуацию. Концентрация правонарушений и преступлений на квадратный километр в единицу времени возросла тысячекратно, подходы же и мерки остались прежние: процент раскрываемости, злой дух соцсоревнования, лучший милиционер района и города, лучшее районное отделение, честь мундира или отсутствие таковой, квартальная премия и ее размеры... Вот и лепили, как говорится, и с моря, и с Дона... Констатируй полковник насильственную смерть - уголовное дело возбуждать надо, следствие вести, убийцу искать. На таком криминогенном фоне его черта лысого найдешь, значит, процент раскрываемости упадет, значит, соцсоревнование проиграешь, а тут спасительница-старушка, благодетельница - естественная смерть! Через три дня отпоют этого цветущего мужика, которому, по его кавказскому долголетию, еще лет 60-70 жить бы!.. А через четыре дня забудут. Никакая сила в мире уже не докажет, что погиб человек на пороге собственного дома, защищая свою семью от зверского удара куском арматуры. Благодетельный, спасительный инфаркт. Очень жаль, и земля пухом, и точка.

Надо, пожалуй, остановиться на двух эпизодах того времени. Они, на мой взгляд, как нельзя лучше характеризуют атмосферу, царившую тогда в городе. Около 21 часа, в самом конце ноября, в Армянском хуторе погас свет. Армянский хутор представлял собой район компактного проживания армян. Размеры его, если привести к условной прямоугольной форме, километр на полтора. Но это к условной, а так - это нагромождение домов, домиков и откровенных хибар, пересекаемое в самых произвольных направлениях узкими и кривыми улочками с множеством тупиков, проходных тропинок. Населяли хутор самые разные люди, начиная от самых добропорядочных, кончая самыми криминогенными. Жил этот хутор, как осаженная крепость, экономили все и вся, никаких лишних движений, и вот прекращается вечером подача электроэнергии, в головах мгновенно аналогия: февраль, Сумгаит, тоже прекращение подачи электроэнергии, и через двадцать минут начало дикой резни. Хутор встал на дыбы! Мужчины с топорами, кольями, дробовиками, воющие какими-то нечеловеческими голосами женщины, зашедшиеся в диком, истерическом плаче дети. Солдат охранявшего хутор батальона буквально рвали на части. Каждому хотелось, чтобы танк стоял у него во дворе. Танками почему-то называли БМД, объяснять разницу было бесполезно. Главное, говорили они, башня, гусеницы, пушка есть - значит, маленький танк.

Каждый требовал, чтобы в его дворе было минимум два солдата, лучше отделение. Солдат спрашивали: "Научил ли тебя дяденька взводный стрелять? Сколько у тебя патронов?" Сколько бы ни было патронов, все равно говорили: "Мало!.. Бери еще..."

Напряжение и истерика стремительно нарастали. Я поднял по тревоге весь батальон, оцепил район, привел в готовность номер один все резервы и пошел к первому секретарю райкома Афиятдину Джалиловичу Джалилову. Афиятдин Джалилович мужчина был крупный и видный, с исключительно откормленной физиономией и дивным цветом кожи. В районе он был до определенного момента царь, бог и даже несколько выше, но в сложившейся обстановке как-то потух и съежился. Тем не менее многолетние привычки и традиции продолжали действовать. Все без исключения посетители, включая второго и третьего секретарей, входили к нему, за три метра до двери согнув спину в вежливом поклоне, примерно в 30 градусов. Неслышно открывая на себя первую дверь, ведущую в кабинет, деликатно постучав костяшкой согнутого пальца во вторую, и выходили тоже задом, принимая нормальное положение в какой-то одной им известной точке, метрах в трех от двери. Когда я спрашивал его, почему к нему, первому секретарю райкома, входят, как к султану, он пожимал плечами и объяснял, что так уж сложилось исторически.