Чтение онлайн

В результате голосования 50-процентный рубеж, определяющий допуск к выборам, легко и уверенно преодолел один генерал-полковник Моисеев, став, таким образом, безальтернативным кандидатом.

Публика в зале взорвалась: как, опять один кандидат, опять сплошной "одобрямс"? Последовала бурная и продолжительная словесная перепалка, с истерикой, с покушениями на оскорбления, в итоге было принято решение провести переголосование между инженером и рабочим, дабы выдвинуть кого-то из них и, таким образом, создать Моисееву альтернативу.

Страсти поутихли. Комиссия занялась подготовкой нового голосования, был объявлен большой перерыв, и все столпы местной политической мысли отбыли пить кофий, рассуждая по ходу о том, что военные своего кандидата протащили, удовлетворились и уже теперь-то совершенно непринужденно отдадут свои симпатии кому-то из оставшихся претендентов. Кофий был хорош!

Но многие не знали, а кто знал, наверное, забыл, что солдат без команды - дурак. Во время перерыва по фойе быстро и организованно "прошелестела" команда: "При голосовании воздержаться". Ни рабочий не додумался предложить голоса своих сторонников инженеру, ни инженер рабочему. В результате повторного голосования инженер набрал около двадцати пяти процентов голосов, рабочий - меньше десяти - и оба "пролетели". Шум, гвалт, свист, хохот, но предвыборный поезд, ехидно мигнув фонариком последнего вагона, ушел... Да, кофий был хорош...

"Дело сделано, - сказал главный дирижер команды, ее идейный вдохновитель и организатор всех предвыборных побед полковник-кавказец из политуправления Группы войск, "Теперь-дело техники". Умный, глубокий, ироничный был человек, жаль, фамилию не помню. Ситуацию во всей ее многовариантности мог просчитывать и моделировать безупречно. Какую он там штатную должность занимал - бог весть, но то, что был Мастером человековедения - это безусловно. Для него не существовало эмоций, точнее, он манипулировал ими, как фармацевт порошками: мог изготовить лекарство, мог - яд. Короче говоря, ему были ведомы потаенные законы Управления Человеческим Стадом, и он знал, что говорил.

Дальше, действительно, все пошло, как по писаному. Николай Андреевич еще разок на пару дней появился в городе-герое Туле и пропал. 26 марта народ потянулся на голосование, да-да, именно на голосование. Выборы - это от слова "выбирать", иметь право выбора, а выбора как раз и не было. Что уж там сработало, не берусь судить, то ли бессмертный принцип, открытие которого приписывают И. В. Сталину: "Не важно, как проголосуют, важно, как сосчитают", то ли многолетняя привычка советского народа именно голосовать, надеясь на подступах к урне перехватить что-нибудь вкусно-дефицитное, но генерал-полковник Н. А. Моисеев был дружно избран и стал депутатом Верховного Совета СССР. А может, при избрании свою роль сыграло необычайное удобство подсчета голосов избирателей в Туле и Германии одновременно? Кто скажет, что это неудобно - пусть первый бросит в меня камень. А может, мы действительно страна дураков, и лапша, которую нам систематически развешивали на уши, уже к ним приросла и не стряхивается? Трудно сказать, да, наверное, это теперь не так уж и важно, это теперь, можно сказать, история, ее можно оплевать, можно возвысить - переделать нельзя. Факт то, что, став депутатом, Николай Андреевич автоматически, как человек, получивший мандат доверия народа, стал Начальником Политуправления Всея Сухопутных Войск. Я тогда служил в войсках воздушно-десантных, и как он там себя, в сухопутных-то войсках, проявил - не знаю. Как депутат же мелькнул он безгласно несколько раз на экране телевизора и растворился навеки в политическом небытии. Конъюнктура она и есть конъюнктура.

Бессердечные авантюры генерала Сердечного

Жизнь и служба продолжались. 25 марта я с группой офицеров улетел на неделю для работы в Кострому, до предела обострив отношения с бывшим командиром дивизии генерал-майором Ф. И. Сердечным, ставшим тульским областным военным комиссаром.

Как я уже говорил, характера он был предельно жесткого и крутого, но на меня эта крутизна произливалась крайне редко. Он во многом содействовал моему становлению как командира, многому у него я научился. В общем, у меня были все основания относиться к нему с предельным уважением. Став облвоенкомом, генерал Сердечный изредка по привычке заезжал в штаб дивизии, делился впечатлениями о новой службе. Впечатления были исключительно положительные. Большое восхищение вызывало у него следующее обстоятельство: "Понимаешь, стоит на столике десяток телефонов и хоть бы один, сволочь, за день позвонил!" Служба у него до этого была тяжелая, вся сплошь на строевых должностях, поэтому, когда человек в финале такой службы получает должность, на которой можно передохнуть, за него можно только порадоваться.

Высказывал Федор Иванович иногда просьбы, которые носили необременительный характер, свойства были служебного и в 100 случаях из 100 выполнялись. В общем, существовала своего рода идиллическая картина, когда генерал, взрастив себе преемника и не без удовольствия взирая на плоды трудов своих, встречает полное взаимопонимание и уважение. В 20-х числах марта прибыл он ко мне чрезвычайно взъерошенным и агрессивно настроенным. Едва пробурчав приветствие, сразу взял быка за рога:

–  Ты знаешь, что все мои машины стоят у тебя на довольствии?

–  Знаю.

–  И как ты их обеспечиваешь запчастями?

–  Как положено. Ваши машины составляют 17 процентов от стоящих у меня на довольствии, соответственно, вы получаете 17 процентов всех запчастей.

–  Кто тебе это сказал?

–  Что значит - сказал, вот расчет, подписанный заместителем командира дивизии по вооружению подполковником Давыдко.

–  Давыдко ни хрена не знает! Какие 17 процентов, я тебе не считая скажу, что 30 процентов, а то и все 35! И потом, это в год, а дивизия задолжала облвоенкомату за последние пять лет!

Здесь я, не принимая его наступательного тона, расхохотался:

–  Федор Иванович, позволю себе напомнить, что из пяти последних лет четыре года командовали дивизией вы! И вам ничего не мешало ежегодно и аккуратно рассчитываться с генералом Добровольским, вашим предшественником. Так что давайте однозначно будем разбираться в пределах того года, на протяжении которого дивизией командую я.

–  Ну, это все ерунда! Добровольский был человек безвольный и с меня не требовал (здесь я ухмыльнулся, представив себе умного, ироничного, деликатного генерала Добровольского, требующего что-то у предельно грубого и не лезущего за матерным словом в карман генерала Сердечного), а я с тебя потребую, и ты мне все вернешь, и вернешь за пять лет! Если надо, поставлю на уши весь округ, но ты вернешь!..

Генерал Сердечный захлебнулся слюной.

–  Федор Иванович, я завтра еще раз все перепроверю. За четыре предыдущих года ничего не будет, это я могу сказать сразу, а за последний год получите строго в соответствии с расчетом и ни гайкой больше.

–  Какое мне дело до ваших с идиотом Давыдко расчетов. Я сказал: тридцать процентов и за пять лет!

–  В таком случае вообще ничего не получите. Нет у меня ничего на складе!

–  Ты, сопляк...
– генерал захлебнулся вторично. Далее разговор в течение минуты носил предельно жесткий, непереводимый на литературный язык характер, после чего генерал Сердечный вылетел из моего кабинета. Расстались мы совершеннейшими врагами, что, не скрою - дело прошлое, меня сильно огорчило. Нет, не из-за угроз, мне на них всегда было наплевать. Они на меня действовали, как красная тряпка на быка. Как уже было сказано, это был один из моих учителей. К учителям я всегда относился с уважением. Поставь он вопрос в другой форме, скорее всего, я нашел бы возможность ему помочь. С тем я и улетел. Вернулся в субботу, 1 апреля. На аэродроме меня встретил начальник штаба дивизии Н. Н. Нисифоров. Доложил, что в дивизии все нормально. Мы обменялись какими-то малозначащими фразами, помянули день шутников и на том разъехались по домам. Часов около 19 раздался звонок. Это был прокурор Тульского гарнизона. Он торопливо поздоровался и сбивчиво начал докладывать:

–  Товарищ полковник, генерал Сердечный с вашим адъютантом учинили стрельбу, ранен человек, обстреляна машина. Оба с места происшествия скрылись!

–  Ну вы, товарищ прокурор, артист!.. Ну все, все - поверил. С первым апреля!

–  Какое первое апреля? Передо мной пистолет Сердечного и штаны пострадавшего - все в крови.

–  Аркадий! Хватит этих душераздирающих подробностей из жизни кроликов, я же сказал - поверил. С первым апреля!

Прокурор продолжал упорствовать, наращивая все новые и новые подробности. Я разозлился: "Я сейчас, конечно, подъеду, но если товарищ прокурор наврал и это все первоапрельская шутка, тогда, ну, прокурор, погоди!"

Вызвав машину, я поехал в прокуратуру. Прокурор, человек небольшого роста и обычно энергичный, веселый, жизнерадостный, выглядел подавленно. Перед ним на столе лежал "ПМ", рядом обойма, на табурете - окровавленные брюки. С первого взгляда стало ясно, что прокурору не до шуток. Весь вечер я посвятил разбирательству, в результате которого явственно проступила следующая картина. По наследству от Сердечного мне достался адъютант старший прапорщик Виктор Алексеевич Величкин. Человек исключительной порядочности и честности, глубоко убежденный в том, что генерал - это человек, стоящий где-то рядом с Богом, и уж такой-то человек ничего противозаконного сделать не может. Во время своих многочисленных разъездов адъютанта я с собой брал редко: постоянно не хватало места в машине или вертолете. Сердечный, зная о моих отлучках и по старой памяти, частенько по-тихому прихватывал адъютанта для выполнения каких-то своих задач. Так произошло и в октябре 1988 года. Я отлучился, Сердечный пригласил Величкина и ласково попросил: "Витя, я хочу дочке "Жигуля" купить, у меня, ты знаешь, есть, если два взять - не поймут. Поэтому давай-ка оформим его на тебя".