Чтение онлайн

Отрицание мирного, естественного, эволюционного пути обновления страны, взаимная нетерпимость, озлобленность, тотально-фатальное нежелание думать и страстное, необоримое желание собирать сметану на политическом дерьме в самом начале создали тупик, который в конце неминуемо должен был привести к краху государственности.

Самые лучшие, самые лояльные советские люди относились к армии равнодушно. Основная же масса перепуганно-лукавых граждан начала относиться к армии с пренебрежительным презрением: солдафоны, военщина, маскируя за этим презрением боязнь физических, моральных нагрузок, экстремальных ситуаций. Общество прониклось идеями пацифизма и забыло известную истину, что кто не хочет кормить свою армию, будет кормить армию неприятеля.

Еще одна общеизвестная истина состоит в том, что в сельском хозяйстве, в футболе и в военном строительстве у нас понимают все. И что ни дальше человек стоит от сельского хозяйства или военного строительства, тем больше, тоньше и глубже "разбирается" в них. Прогресс, культура, гуманитарные науки якобы сделали войну невозможной, а коль скоро это так, все хором заговорили о маленькой, экономичной, профессиональной армии. В такой стране, как Россия, армия просто не может быть маленькой. Профессиональная армия не может быть экономичной. Достаточно сказать, что чисто профессиональных армий в мире две - США и Великобритании. Даже такие высокоразвитые страны, как Франция и Германия, осуществляют смешанное комплектование вооруженных сил. Но это все неважно, это мелкие частности - это трудности военных.

Народные депутаты, потворствуя популистским настроениям, победно объявляли о своих достижениях, выводя за скобки армейской службы все новые и новые категории граждан. В заклеванной, затюканной, обильно политой грязью армии катастрофически сокращалось количество солдат, а у оставшихся неудержимо на глазах падал интеллектуальный уровень.

По существовавшему законодательству, молодых людей с одной-двумя судимостями (за хулиганство, например) призывали в военно-строительные части, чем обеспечивали в них полный беспредел и прочно закрепили за ними название стройбанды. Нет предела совершенству - нардепы подсуетились, и юноши (с явно выраженными качествами урок) потекли и в Сухопутные войска, в ВВС и даже в ВДВ. Армия на глазах превращалась в рабоче-крестьянскую. А коль скоро это так, тем больше оснований было ее бить дальше.

Все попытки вступить в дискуссию, попробовать разобраться приводили к ситуации, изложенной в известной байке:

Крошка сын пришел к отцу, и спросила кроха: "Что такое критика сверху и что такое критика снизу?".

Папаня усмехнулся: "Бери кружку воды и ступай под балкон. Готов?" "Готов".

Родитель окатил чадо с балкона ведром воды.

"Вот это, сынок, - сказал он, - критика сверху. А теперь лей на меня".

Подброшенная детской рукой жиденькая струя из кружки не долетела и обрушилась снова на мальчишку.

"А вот это - критика снизу", - констатировал мудрый папа.

Что есть критика и что есть критиканство?

Критика - это когда вам вразумительно и толково указывают на ваши ошибки и предлагают пути устранения. При этом допустима и даже необходима дискуссия, как средство окончательного определения истины. А критиканство это когда вам говорят: "Вы козлы!".
– Извините, почему?

–  Козлы, козлы, козлы!

–  Да почему же?

–  Козлы, и все! У-у-у! Такие козлища!

Позвольте! Давайте разберемся. Армия не снимает с себя ответственности за воспитание своих солдат, но в ее ряды приходят дееспособные 18-летние парни, которые согласно законодательству могут жениться, при выборах в любой орган обладают правом голоса. Другими словами, по всем признакам полноправные граждане. До 18 лет их воспитывают детский сад, школа, ПТУ, техникум, папа с мамой, дедушка с бабушкой, улица. Во всех звеньях этой цепи воспитание безупречное или хотя бы удовлетворительное?.. Нет. Значит, беды армии в известной степени - и беды общества. Значит, армия изначально получает порочный материал для воспитания. Значит, "малины" и подворотни перетягивают и формируют моральный облик молодого человека, весьма и весьма далекий от морального облика строителя коммунизма. Значит, надо объединять усилия общества и армии, чтобы в конечном счете получить не номинального, а истинного гражданина.
– "Смотрите на него! Он оправдывается!"

–  Бездельники, дармоеды, офицерье, - это реакция тех, кто поглупее. Те, кто поумнее, снисходительно-презрительно-высокомерно в дискуссию не вступают и зачастую пытаются смотреть сверху вниз:

–  О чем это он там мн-э-э-э! Давайте поговорим, если угодно, о чем-нибудь более близком и приятном, о парадном шествии демократии по нашей земле, например.

На таком тягостном фоне не мог не падать престиж воинской службы. Упал конкурс в военное училище, шло повсеместное нарастание тоски, неуверенности в офицерской среде. Масса вопросов нарастала - ответов на них не было, Этот внутренний дискомфорт, эта душевная неуравновешенность одних понуждали оставлять армейские ряды, другие пытались скрыть эту тоску за грубостью, хамством. Общественное мнение и пресса формировали образ офицера в глазах солдата как злобного солдафона-садиста и понуждали солдата с первых часов и дней пребывания в армии оказывать офицеру (очень часто) неспровоцированное противодействие, часто коллективное. Офицер, получив в свое распоряжение подборку "диких мустангов", не всегда правильно оценивал ситуацию, у него складывалось неверное представление о моральных качествах своих подчиненных; флюиды зла поляризовались, обретали жесткие формы и, таким образом, на глазах, в рамках одной системы формировались два мира, живущих в силу сложившихся обстоятельств вместе, но недоступных друг другу.

В обществе все более и более нарастали тенденции горячего сочувствия к солдату и равнодушия, презрения, зачастую ненависти к офицеру. А основа всякой армии - офицер, офицерский корпус. Есть в армии державы офицеры, и она, армия, легко и быстро нарастит мышечную массу до любых необходимых размеров. Нет - и армии нет, а следовательно, и державы, ибо вооруженная толпа, не скрепленная волей офицера, не обученная и не пронизанная железной дисциплиной всего-навсего сброд, который легко будет разогнан. Офицер оказался предоставлен сам себе во всех без исключения вопросах. В таких, например, на тот период очень актуальных: война, конфликт. Присяга и нелегкая несут тебя в какую-нибудь малоуютную южную республику. Что делать с семьей, куда девать детей, как жить на два дома, как переслать деньги? Что будет с твоей семьей, если тебе оторвет руку?.. А если голову?.. Отсутствие элементарной социальной защищенности всегда действовало угнетающе. Когда ты остаешься один на один со своими трудностями, сразу возникает вопрос: а где государство? Где она, та, воспетая в песнях: "Широка страна моя родная... где так вольно дышит человек"?.. И где ощущение хозяина в "необъятной родине своей"?.. Когда ты уносишься в неведомую даль, оставив жену и детей на какой-нибудь поднанятой квартирке с удобствами на улице, без дров, угля и с сотней рублей на семечки, храброму россу явно не до веселья, а следовательно, вероятность услышать гром победы ничтожно. Офицер должен чувствовать у себя за спиной державу и твердо знать: словишь пулю в лоб держава о твоей семье позаботится, пропасть не даст, дети нищими и сопливыми ходить не будут. Ногу оторвет - держава тебе новую сделает, не лучше прежней, но жить будет можно. В плен попадешь - выкупит, выкрадет, обменяет, короче, во всех случаях жизни в беде не оставит. При таких взаимоотношениях офицерского корпуса с государством государство такое победить невозможно.

Но то все были цветочки, ягодки - они пойдут позже. А пока я завершал третий год командования дивизией, написал рапорт о поступлении в Академию Генерального штаба. Препятствий, казалось, никаких. Офицеры в дивизии меня понимают, я - офицеров. Дивизия являет собой прекрасно отлаженный механизм. Командовать ею легко и приятно. Прямо отличник боевой и политической подготовки. Таким только в Академии ГШ и место. Но получилось иначе. В конце января 1991 года командующий ВДВ генерал-полковник В. А. Ачалов собрал на оперативный сбор командиров дивизий и бригад. Собрать-то собрал, но ему уже было не до сбора. Как выяснилось чуть позже, цель была одна: объявить о серьезнейших кадровых перестановках в Министерстве обороны и воздушно-десантных войсках. В. А. Ачалов довел, что он назначен заместителем министра обороны СССР, командующим ВДВ назначается генерал-майор П. С. Грачев. Но затем неожиданно поднял меня и хорошего моего старинного приятеля, командира 104-й воздушно-десантной дивизии генерал-майора В. А. Сорокина и объявил, что отныне я заместитель командующего ВДВ по боевой подготовке и вузам, а Сорокин - заместитель командующего по воздушно-десантной подготовке. Мы оба намеревались в этом году поступать в Академию Генерального штаба. С нами никто не беседовал, нас никто не информировал о готовящемся решении. Это было то, что называется снег на голову. Поэтому мы в один голос воскликнули: "А академия?!"

Ачалов деланно возмутился: "Вы только посмотрите на них! Заместитель министра обороны доводит о назначении двух генерал-майоров на генерал-лейтенантские должности, на должности заместителей командующего ВДВ, а они о какой-то академии лепечут! Чего вас учить - и так ученые! Разговоры прекратить - поезжайте и готовьтесь к сдаче дивизии. Приказ будет на днях. А уж кому очень хочется учиться год-два послужите - потом поступите, возраст позволяет. Все! Решение обжалованию не подлежит".

Приказ действительно вскоре подоспел. Я сдал дивизию своему однокашнику по академии имени Фрунзе полковнику А. П. Колмакову, офицеру умному и тонкому, во многом схожему со мной и по характеру. Последнее обстоятельство очень важно. Меняя командиров полков, дивизий, надо всегда помнить, что за ними стоят коллективы, настроенные на определенный лад. Поэтому в оптимальном варианте желательно подбирать командиров либо вообще схожих по характеру, либо имеющих непринципиальные различия. Худо, когда после холерика приходит флегматик, и еще хуже, когда наоборот. Тогда дивизии гарантирована многомесячная тряска, разлад всего и вся, перестройка, подстройка, надстройка. Я за дивизию был спокоен.