Чтение онлайн

— Пожалуйста, поставь меня на ноги. Пожалуйста. Мне надо…

Я очень боялась, что Бродяга не послушает меня, и я не смогу ничего сказать убийце своего отца.

Но он остановился, выдохнул и спокойно поставил меня на пол.

Аминов уставился на нас заплывшими от крови глазами, безумно оскалился, переводя взгляд с меня на Бродягу и обратно.

— Так вот кто тебя трахает… Дрянь… Как же я раньше-то… — он посмотрел на Бродягу, захрипел с ненавистью, — это ты, тварь, убил Марата!

Бродяга кивнул спокойно, никак больше не желая отвечать Аминову. Он не считал нужным с ним разговаривать.

А я посчитала нужным.

Сделала шаг, поддерживаемая заботливыми руками Бродяги, посмотрела на убийцу своего отца:

— Я знаю, что это вы убили папу, — звонко и четко сказала я, — и я видела это. И второго, того, кто был с вами, помню по голосу. И узнаю.

— Зря я с тобой церемонился, — ощерился Аминов, — надо было сразу после десятого класса, когда Марат тебя захотел, в дом забирать. Твой папаша был согласен.

— Вас посадят, — прервала я его, не желая слушать больше гадости, — надолго.

— Посмотрим… — усмехнулся он, — не думай, что тут все с рук сойдет. И Хазару тоже. Ему вообще никакого резона за чужую дырку шевелиться.

И столько было высокомерного перенебрежения в его голосе, что я поняла: Аминов не считает меня или Бродягу людьми, хоть сколько-нибудь достойными его внимания. И сейчас, осознав, что я имею мало отношения в Хазарову, успокоился и уверился, что все решится в его пользу. В конце концов, в его мире не было вариантов, при которых стоило бы так жестоко мстить за женщину своего подчиненного, а значит, Хазарова ввели в заблуждение…

Бродяга позади меня напрягся и двинулся вперед, Каз, выругавшись, поспешно встал у него на пути, Аминов торжествующе улыбнулся, посмотрел за спину Бродяги… И неожиданно побледнел, да так, что, кажется, даже кровоподтеки на лице стали светлее.

А затем забормотал совсем другим голосом, униженным, просящим:

— Хазар… Хазар, она — твоя, что ли? И пацан? Хазар… Я не знал, Хазар…

Я повернулась и увидела, как из служебной двери выходит Хазар с Аней на руках. Рядом с ними взволнованно прыгал Ванька, и в этот момент только слепой и полный дурак не понял бы, что Хазар с Ванькой — близкая родня.

Аминов не был дураком. И понял…

И вот теперь, судя по всему, испугался по-настоящему.

Потому что одно дело, когда Хазар впрягается за чужую женщину просто потому, что она — чья-то там жена. А другое — когда за своё…

Страшная его слава прочно летела далеко впереди него…

— Хазар! — заорал, не выдерживая, Аминов, — это ошибка! Ошибка! Давай договоримся!

Но Хазар прошел мимо, даже не задержавшись взглядом на недавнем партнере.

Он для него уже не существовал.

— Ар, забирай Ляльку, нечего ей тут… — Каз, видно, получив какой-то невербальный сигнал от босса, поспешно загородил Аминова, все еще взывающего к каменной спине Хазара, от посторонних взглядов.

А Бродяга, очнувшись и больше не слушая моих возражений, опять поднял меня на руки и понес к выходу.

Я смотрела через его плечо на то, как Аминова упаковывают в наручники, а он, перестав звать Хазара, просто утробно воет, словно зверь, попавший в ловушку и осознавший, что это все. Смерть.

И нет, мне не было его жаль.

В машине Бродяга, перед этим тщательно ощупав и расспросив на предмет повреждений и кровотечений и убедившись, что медпомощь мне срочно не требуется, посадил меня на колени, пристегнул нас обоих ремнем безопасности, а затем, когда мы тронулись, обхватил так, что я могла только дышать, но уже не шевелиться.

— Котенок… — прошептал он, уткнувшись мне в висок, — котенок… Я чуть не сдох… Не делай так больше…

— Я не хотела… — начала объяснять я, но Бродяга засопел и закрыл мне рот губами.

Я задохнулась от волнения и сладости, что дарил его поцелуй, выпростала ладони, которыми до этого держалась за ворот его рубашки, и обняла за шею, с наслаждением зарываясь пальцами в отросшие на затылке волосы.

Мой Бродяга прилично оброс, стал таким невозможно стильным, брутальным, красивым до боли… И как я раньше этого не замечала? Или замечала, но просто как-то… привыкла, что ли?

А сейчас я гладила его, трогала и не могла натрогаться, словно заново узнавая этого человека.

Сильного, красивого, моего. Полностью моего.

— Не отпущу больше… — шептал он, вжимая меня в себя, словно спаять нас хотел воедино, навсегда, — ни за что… Если бы с тобой… Я бы сначала всех положил, а потом на твоей могиле сдох… Как пес…

— Дурак какой… — забормотала я, суеверно пытаясь сделать сделать знак отвода беды, — дурак… Даже думать так не смей… Мы будем с тобой долго-долго жить…

Я принялась гладить его по голове, по щетинистым щекам, по шее и бормотать, тихо-тихо, напевно, как моя мама когда-то мне говорила, когда хотела успокоить.

За окном летели деревья, мы неслись по ровной дороге прочь от этого жуткого места, в наш дом, туда, где нам так хорошо было, так спокойно…

Бродяга затих, только сердце его размеренно стучало, я положила руку на его грудь, и оно принялось толкаться мне в ладонь, как крупноголовый щенок лобиком, доверяя и доверяясь.

Я гладила, обнимала своего мужчину, ловила стук его сердца, мерный, тяжелый, и успокаивающе шептала и шептала, словно заговор читая:

— Мы будем жить в большом доме, теплом, красивом… Я рожу тебе мальчика. А потом девочку. А потом еще мальчика… И сыновья будут похожи на тебя, у них будут светлые волосы и яркие глаза, у них будет твоя улыбка и твой характер. А девочка будет похожа на меня… У нее будут рыжие волосы и карие глаза… Наши дети будут встречать тебя с работы у порога и обнимать своими теплыми ручками… А затем мы пойдем ужинать. И смотреть кино. И сидеть у камина. И укладывать детей, целовать их в щечки, ручки, носики… Рассказывать сказку на ночь… А, когда они уснут, мы сядем у камина и будем целоваться… Я люблю тебя, Бродяга мой. Я так тебя люблю… У нас все будет хорошо… Все будет так, как мы захотим. Всегда… Всегда…

Машина летела вперед, оставляя позади все: наше прошлое, наши беды, слезы, боль, отчаяние, страх…

Я шептала и шептала, заговаривая нам счастливое будущее, как когда-то мама мне… И верила в то, что говорила.

Ведь самое главное — это верить. В себя и в своего человека, однажды закрывшего тебя от всего мира, спрятавшего за своей широкой спиной.

И тогда все сбудется.

Эпилог

— Знаешь, Ар, вот если б не знал тебя, то подумал бы, что ты боишься… — Каз оскалился весело и сунул Бродяге в ладонь плоскую фляжку, — вот, чуть-чуть только. Успокоит.