Чтение онлайн

Лодьи фейри гниют, тиной моря увиты,

Жажда чуда и пламя в сердцах холодны.

(Пер. А. Дубининой)

И здесь вступил в действие еще один фактор: «сильнейшее эстетическое наслаждение, которое дарит язык сам по себе». Толкин открыл его около 1908 года, изучая готский, – и даже не столько открыл, сколько осознал, потому что несуществующие языки придумывал с детства. Впоследствии он не раз повторял, что «скорее “истории” сочинялись для того, чтобы создать мир для языков, нежели наоборот».

Языковая и культурологическая интуиция заставили Толкина углубиться в мифологическую реальность, стоящую за строками древнего поэта, а «история» о небесном мореплавателе оказалась прочно связана с очередным лингвистическим замыслом. Как раз в конце 1914 года Толкин начал разрабатывать квэнью (Qenya), или, как он с притворной скромностью выражался, «мой дурацкий язык фейри» [152] . Толкин уже три года как погрузился в грамматику финского языка – это было «все равно что найти винный погреб, доверху наполненный бутылками потрясающего вина, причем такого букета и сорта, какого ты в жизни не пробовал. Я просто опьянел; я оставил попытки изобрести “не сохранившийся в письменном виде” германский язык; а фонетика и структура моего “личного языка” – или череды придуманных языков – приобрела отчетливый финский колорит».

Много позже, в 1931 году, Толкин прочитает лекцию, посвященную своему «тайному пороку» – изобретению языков, где выскажет чрезвычайно важную мысль (важную, в том числе, и для нашей темы): «…Для идеального искусственного языка требуется наличие, хотя бы в общих чертах, мифологической составляющей. Не только потому, что продуктом более или менее законченной структуры неизбежно станут стихи… Творение языка приводит к творению мифологии».

Он знал, о чем говорит: квэнья, чьи фонетика и лексика были серьезно разработаны уже в 1915 году, оказалась «языком квэнди, каковы суть остатки эльдалиэ, живущие ныне на Толэрессеа», – языком эльфов, обитателей Одинокого острова по ту сторону океана. Такова «лингвистическая ситуация», в которую требовалось вписать уже существующие имена – того же Эаренделя [155] : древнеанглийское слово оказалось по происхождению эльфийским.

Одно за другим возникают стихотворения, в которых описаны пока что не изведанные земли; поэзию сопровождают рисунки карандашом и акварелью, странно напоминающие работы Чюрлениса. Мертвый и пустой град Кор, звездный причал близ врат Луны, где останавливается на своем вечном пути корабль Эаренделя…

На запад Солнца, на восток

Луны – в волнах морских

Вознесся одинокий холм,

Чьих башен мрамор тих –

Там, за Таниквэтиль,

Где Валинор.

Туда приходит лишь одна

Звезда, бежав Луны;

Там плоть Двух Древ обнажена –

Того, с Цветком ночным,

Другого, что с Плодом дневным,

О Валинор.

(Пер. А. Дубининой)

Несомненный отзвук сказочного образа страны «на запад от Солнца, на восток от Луны» и возможный – стихотворения Йейтса о «золотых яблоках Солнца, серебряных яблоках Луны». Акварель, размещенная на соседней странице альбома, изображает дивный город на холме, обрамленный, словно рамой, двумя умирающими деревьями, с ветвей которых свисают светила.

Толкин называл «Побережья Фаэри» [156] «первым стихотворением [своей] мифологии» – может быть, потому, что замысел явился ему (если верить почти неразборчивой записи) уже в 1910 году; или потому, что именно здесь на смену образу (Эарендель) приходят мотивы – основа будущих сюжетов.

Сюжеты потенциально содержались уже в квэнийском словаре, полном слов звукоподражательных (калонгалан, звон колоколов; килинкеле, перезвон колокольчиков), ни на что не похожих (эрессеа, одинокий; морвен, дочь тьмы, Юпитер, жена Эаренделя) и… реконструкций. Некоторые слова квэнья оказываются праиндоевропейскими: оа (шерсть) явно родственно индоевропейскому *owis, откуда латинское ovis и английское ewe (овца). Корень ульбанд- (чудовище, великан) не менее явно связан с готским ulbandus (верблюд, слово, родственное английскому elephant – слон) [157] .

Для сравнения: Дансени на месте Толкина дал бы набор произвольно вымышленных слов, смутно перекликающихся с античными или древневосточными; Кэбелл, ничего не придумывая, соединил бы в столь же произвольном порядке элементы десятка мифологий, каждый из которых одновременно подчинен общему замыслу и свободно может быть заменен едва ли не любым другим. Языковое чутье Толкин позволило соединить неуемную фантазию Дансени с обилием культурных аллюзий Кэбелла.

Язык, разумеется, многое говорит об устройстве и истории мира: уже в первом квэнийском словаре есть Эну Илуватар, Отец Небесный, создавший Валар, «счастливый народ», ангелов или, по мнению людей, богов. Название их обиталища Валинор Толкин переводит как «Асгард»; действительно, в ранней мифологии Валары гораздо сильнее напоминают скандинавских богов, чем в итоговом «Сильмариллионе». Эльфы, некогда обитавшие в городе Кор на скалах Эльдамара, ушли в большой мир – чтобы научить смертных людей песням и праведности; но потерпели неудачу и вернулись на Одинокий остров – или истаяли на берегах Старого света, став «народом тени». Неудивительно, что в европейских языках находится столько перекличек с эльфийскими наречиями (а Толкин довольно быстро понял, что существует несколько взаимосвязанных эльфийских языков).

Два Древа, освещавших Валинор, пока что существуют лишь как фон – ни сказание, ни песня ничего не говорят об их судьбе. Но уже есть «Бог Зла» Мелько, демоны арауке, князь котов Тевильдо (позже его место займет Саурон!), Паучиха Ночи Унгвэ-Туита и владыка драконов Фентор, которого сразил герой Турамбар.

Эльфы знают, что Бог троичен (Атар, Ион, Са – Отец, Сын и Пламень); в квэнья есть даже слова «Евангелие» (эвандильон), «распятие» (анатарвеста), «монах» и «монахиня» (анустар, квиндэ)… Контраст между «мифологическим» и «христианским» слишком очевиден, и Толкин вскоре отказался от непосредственного привнесения религиозных понятий в свои произведения. Даже рассказ о сотворении мира Богом и Его Ангелами, хотя и пройдет сквозь все редакции «Сильмариллиона», во «Властелине Колец» будет лишь «фоновым знанием», неявным для многих читателей. Для этого у Толкина были прежде всего эстетические основания: так, он критиковал средневековые романы о рыцарях Круглого Стола, поскольку «артуриана не только связана с христианством, но также явным образом его в себе содержит», в то время как истинная волшебная историяможет на него только намекать. Но христианские образы и концепции – вопреки только что приведенным словам, – вернутся в «легендариум Средиземья» в 1950-е годы.«Господь – владыка ангелов, и людей, и – эльфов», а значит – мифология не может обойтись без Его присутствия, тем более мифология истинная, какой Толкин полагал собственную. («Я давно перестал придумывать… – напишет он в 1956 году, – я дожидаюсь, пока мне не покажется, будто я знаю, что произошло на самом деле. Или пока оно само не напишется». Действительно, и «Сильмариллион», и «Властелин» создавались именно так.)

Но в раннем словаре квэнья находятся слова, которых эльфы точно не знали; зато нетрудно понять, откуда они взялись. Томпо-томпо – «шум барабанов или пушек»; Калимбан – «Варварство, Германия» (скорее всего, отсылка к шекспировскому Калибану); калимбо – «дикарь, нецивилизованный человек – великан, чудовище, тролль», калимбарди – «немцы». Не забудем при этом, что семейство Толкин – выходцы из Германии; писатель об этом прекрасно помнил и «привык гордиться своей немецкой фамилией» [161] , даже во время мировых войн.

«Калимбарди» вошли маршем на эльфийские земли как раз после того, как младшего лейтенанта Дж. Р.Р.Толкина отослали во Францию и он в составе 11-го батальона полка ланкаширских стрелков в качестве связиста принял участие в чудовищной битве на Сомме. (К этому времени сборник стихов «Трубы Фаэри» был предложен издательству «Сиджвик и Джексон» – и отвергнут.) Толкин не надеялся выжить, но понимал, что, если уцелеет, обретенный опыт будет бесценным.

Время от времени выдавались передышки – относительные. В августе 1916 года Толкин обедал в пикардийском городке Бузенкур с двумя другими оксфордцами; один из них по случаю подарил ему поэму Уильяма Морриса «Рай земной». Посиделки закончились германским обстрелом; а книга великого прерафаэлита послужила образцом для построения структуры «Книги Утраченных Сказаний», над которой Толкин начал работать в конце 1916 года, вернувшись в Англию с «окопной лихорадкой».

И не случайно первым из сказаний была повесть о падении Гондолина: мир Толкина начинается с войны.

Как и в поэме Морриса, морестранник прибывает на далекий западный остров и выслушивает удивительные истории. Они знакомы всем, кто читал «Сильмариллион», – и все-таки не вполне знакомы. Здесь – сотворение мира, пробуждение эльфов, создание сияющих камней, Сильмарилей, и война за них, и великие герои Первой Эпохи – Берен (эльф, а не человек!), Турин, Туор, Эарендэль… не «Эарендиль», да и эпоха – не первая, а пока что единственная. Шесть с половиной тысяч лет до чаепития в норе господина Бэггинса не заполнены ничем – они попросту не существуют.