Чтение онлайн

Он снова поднёс стакан к своему маленькому рту и задумчиво сделал глоток шампанского.

— Должен сказать, — продолжал барон, вытирая губы, — что брак — самое верное лекарство от любви. Если вы не можете выбросить женщину из своего ума, если одно прикосновение её руки заставляет ваше сердце выпрыгивать из груди, если один взгляд на её грудь доводит вас до чувственного безумства, я бы посоветовал вам жениться на ней. Видите ли, мой дорогой друг, любовь — это болезнь зрительного нерва. Она заставляет нас видеть вещи, которых просто не существует. Несколько месяцев, самое большее несколько лет брака — и пелена спадёт с ваших глаз. Вы увидите её такой, какова она на самом деле, и будете поражены собственной глупостью. К этому времени она пройдёт через тот же процесс постепенного разочарования, и вы сможете разговаривать разумно. Моя жена делает мне одолжение тем, что часто и надолго уезжает. Когда она возвращается, то находит меня самым преданным и внимательным из мужей. Спустя несколько дней у меня оказываются неотложные причины, по которым я должен сделать доклад моему знаменитому хозяину, его величеству королю Ганновера. Мы чуть ли не со слезами расстаёмся друг с другом, и я уезжаю. Таким образом, наш союз имеет хороший шанс длиться всю нашу жизнь.

Они сидели у камина, разговаривая и попивая послеобеденный коньяк, когда Феликс резко повернулся к барону.

— Зачем вы это сделали? — спросил он. — Зачем пошли на все эти ухищрения, чтобы помешать мне покинуть Дрезден?

Посол минуту обдумывал его вопрос.

— Из-за нашего общего друга Карла Клингемана.

— Я подозревал, что за этим стоит он.

— И были правы. Я знаю его достаточно хорошо, чтобы поверить, что у него были на это веские причины. Когда он оказал мне честь и объяснил их, я больше не сомневался.

— Но почему десять дней? — В голосе Феликса больше не было возмущения, только любопытство.

— Он считал, что десяти дней размышлений будет достаточно для того, чтобы привести вас в чувство, Феликс поднялся, приготовившись выйти.

— Когда вы будете ему писать, пожалуйста, сообщите, что я ненавижу его, не испытываю к нему ничего, кроме презрения, и надеюсь, что никогда больше не увижу его.

Он попытался сказать это с подобающим чувством ненависти, но в этот момент перед его глазами проплыло добродушное лицо друга. Злоба Феликса начала испаряться. Нет, Карл не верил в проповеди, он действовал. Негодяй...

— Поразмыслив, я решил, что напишу ему сам, — сказал Феликс.

— Конечно. Почему бы и нет? — Барон улыбнулся, провожая своего пленника к двери.

Феликс провёл следующие несколько дней один. Он привык к одиночеству, пока дожидался Марии, но теперь это было другое одиночество. Он не ждал кого-то или чего-то конкретного, а просто проводил время в ожидании. Странная летаргия снизошла на него — это была реакция на недели сильных чувств и эмоционального хаоса. Он дал слово и обнаружил, что ему легко его держать. Ходил на длинные прогулки, читал, даже молился — не горячо, шёпотом. В тайниках души он просил о помощи.

Вечерами он ходил в представительство, чувствуя, что барон ждёт его.

— Я пришёл с докладом к моему тюремщику, — говорил Феликс с улыбкой. — Так понимаю, что именно этого от меня ждут.

Дипломат возражал, но каждый раз стол оказывался накрытым на двоих в предвкушении визита Феликса.

Вскоре эти вечера в элегантной столовой в стиле рококо сделались приятным времяпрепровождением для обоих. Барон фон Стулейнхейм был образованным и умным человеком. Подобно большинству неглупых людей, он начал жизнь идеалистом, в зрелости превратился в циника, а к старости сделался философом.

— Одна из печальных сторон жизни, — сокрушённо рассуждал он однажды вечером, когда они поглощали превосходного заливного фазана, — состоит в том, что у нас слишком много времени, чтобы наблюдать за тем, как мы умираем. Это грустное зрелище, всё равно что присутствовать на собственных похоронах. А когда начинаешь понимать, как играть в игру под названием Жизнь, уже слишком стар, чтобы пользоваться этими знаниями или получать от них удовольствие. — Он запил кусок фазана бархатистым выдержанным вином и вздохнул. — Истина заключается в том, что в течение многих лет мы представляем собой вертикальное тело, до того как сделаться горизонтальным. Это очень угнетает.

Феликс постарался развеселить его, но барон поднял руку:

— Слава Богу, я ещё сохранил несколько пороков, чтобы поддержать компанию. Старость добродетельных людей, должно быть, очень скучна. Представьте себе, что вы дожидаетесь вечности в христианском раю. Одна мысль об этом заставляет меня содрогнуться. Магомет [120] имел более привлекательные идеи в этом вопросе. Четыре девственные гурии, поджидающие верующего при входе в рай, — вот в чём была идея гения. Какой приятный комитет! Вот почему, в отличие от христиан, его последователи просто умирают от желания умереть, если можно так выразиться.

Обычно, однако, толстячок не предавался такой мрачной застольной беседе. Его настроение бывало хорошим. Он был полон пикантных анекдотов о людях, которых знал, и о местах, в которых побывал. Вечера пролетали быстро.

Однажды он остановился посреди фразы, взглянул на своего гостя поверх очков и проговорил:

— Я рад заметить, что вы выглядите намного лучше.

Его глаза потеплели, и он грустно и понимающе улыбнулся. На мгновенье его круглое, не имеющее возраста лицо отразило тайную тоску старого и одинокого человека по любви и доверию.

— Что вы сегодня делали, Феликс? — спросил он мягко.

Тот пожал плечами:

— Ничего особенного. В основном думал.

— Весьма болезненный процесс, вам не кажется? Вот почему большинство людей избегают его любой ценой. И о чём, позвольте спросить, вы думали?

Феликс минуту колебался, глядя на свой стакан.

— Если хотите знать, я думал о моей жене, — произнёс он наконец. — О том, был ли я к ней справедлив.

— Вы скучаете по ней, не правда ли? — Феликс кивнул, и дипломат продолжал: — Говорите, Феликс. Признание облегчает душу. Это хорошо поняли католики. Они удвоили удовольствие от греха, дав возможность поговорить о нём.

— Да, я скучаю по Сесиль, — признался Феликс очень тихо, — ужасно скучаю.

В этот вечер они не пошли дальше. Барон заметил, что Феликс сильно меняется, оценивая собственное поведение, постепенно осуществляя предсказание Карла, что он придёт в себя. Фон Стулейнхейм чувствовал, что между ними начинает устанавливаться доверие, и не хотел чересчур давить на Феликса. Он пустился в рассуждения о сложностях человеческого сердца и его разрушающем действии на поведение человека.

Было поздно, когда Феликс вернулся в отель. В зимней ночи Дрезден казался волшебным городом сатининой и снегами, залитыми лунным светом. В пурпурно-чёрном небе, подобно замороженным искоркам, ярко мерцали звёзды. Снег похрустывал под ногами, когда он пересекал Театральную площадь.

Феликс вошёл в комнату, машинально разделся и лёг в постель. Но сон не приходил. Много часов лежал он без движения, скрестив руки под головой. Его взгляд снова упал на статуэтку Мадонны. Прошло уже восемь дней с тех пор, как Мария ушла, не сказав ни слова, оставив божественную фигурку в качестве талисмана своей любви. Но была ли это и в самом деле любовь?

Наконец он осмелился допустить мысли, которых до этого так отчаянно избегал. Да, это была любовь. Определённый вид любви... Страстная, изматывающая и в конечном счёте разрушительная. Только подлинная любовь может выдержать горькое испытание временем, а они провели вместе всего несколько недель. Какие переживания, какие бури за эти несколько недель! Нет, долго бы это не продолжалось. Это не могло продолжаться долго. Прелестное лицо Марии уже начало расплываться в его мозгу, в то время как лицо Сесиль проступало всё яснее. Страсть есть ураган в сердце. Она потрясает, мучает, но не длится бесконечно. Они просто желали друг друга и, подобно бесчисленным любовникам до них, лгали друг другу и называли своё желание любовью... Но, кроме чувственного желания, была другая любовь, живущая не только в тебе, но и в голове, в сердце, в душе. За желанием, подобно солнцу за тучами, светила подлинная, вечная любовь, которая соединяла два человеческих существа в одно не только на эту жизнь, но и на вечность...