Чтение онлайн

Вдруг он начал думать о Сесиль, о которой почти забыл. Чопорная франкфуртская красавица, будущая hausfrau, которая прилежно ковыряла пальцем в сырной корке... Молодая дебютантка, калечащая моцартовский менуэт... Невеста, которая принесла ему девственное сердце и девственное тело... Весёлая, любящая торговаться хозяйка дюссельдорфских дней, которая повесила занавески в его белом кабинете, выходившем окнами на Рейн... Жена, сидевшая, положив голову ему на колени, на швейцарском лугу и прислушивающаяся к таинственному призыву ехать в Лейпциг...

А теперь он потерял её.

Барон фон Стулейнхейм был не слишком удивлён, когда Феликс ворвался в его кабинет, огромную комнату, обитую зелёной парчой, с мраморным бюстом какой-то длинноногой принцессы с крючковатым носом на каминной решётке. Яркий персидский ковёр лежал на инкрустированном полу, а по стенам висели блёклые портреты.

— Входите, Феликс, входите и садитесь. — Посол помахал ему из-за роскошного письменного стола. — Я только что закончил давать указания по поводу сегодняшнего обеда и думал о том, как мне провести остаток дня. — Разговаривая, он своими маленькими проницательными глазками осматривал усталое лицо Феликса. — Вы выглядите так, словно всю ночь не сомкнули глаз. В чём дело, мой мальчик? — И осторожно отважился: — Сесиль?

— Я не могу выкинуть её из головы, — с несчастным видом кивнул Феликс.

— И не сможете, — рассудительно произнёс барон, — просто потому, что вы её любите. — В холодном утреннем свете он выглядел необычайно бледным, его круглое лицо было испещрено сетью мелких морщинок. Феликс вдруг осознал, что его друг — старик. — Вы никогда не переставали её любить, — продолжал посол. — Так сказал мне Карл Клингеман, и он был прав.

— Тогда как я мог так позорно предать её? — вскричал Феликс, стегая себя собственными словами.

Барон улыбнулся своей мудрой, снисходительной улыбкой:

— Только сердце может предать, а ваше сердце никогда не предавало.

— А как же Мария? — Голос Феликса дрожал от угрызений совести. — Как же она?

— Это всего-навсего инцидент, как мы выражаемся в дипломатии. — Барон сделал небрежный жест рукой. — Не больше того. Незначительный инцидент, мимолётный неблагоразумный поступок. Французы удачно называют его bagatelle [121] . Вы просто несколько недель целовали не ту женщину и спали не в той постели. В этом нет большого вреда. Раскайтесь, конечно, раскайтесь для очистки совести, но, пожалуйста, не забывайте о нём. Это даст вам нечто приятное, о чём вы будете вспоминать, когда станете таким стариком, как я.

Он поднял руку к подбородку и некоторое время тёр его в глубоком раздумье.

— Вы должны благодарить Провидение за эту короткую авантюру. Во-первых, она доставила вам много удовольствия. Во-вторых, она заставила вас понять то, о чём вы хотели забыть, — что ваша жена — прекрасная женщина и вы её очень любите. Грех иногда даёт такие благотворные результаты. — Он наклонился вперёд и положил локти на стол. — Что вы собираетесь делать, когда покинете Дрезден?

— Вернусь в Лейпциг, — ответил Феликс спокойно, словно это был давно решённый вопрос, — и исполню «Страсти».

— Страсти? — воскликнул барон. — Какие страсти? Пожалуйста, расскажите мне о них.

Когда Феликс закончил историю о своём открытии «Страстей» и сопротивлении, которое вызвало его желание их исполнить, он остановился и посмотрел на обледеневшее окно.

— Откровенно говоря, не знаю, как мне быть. Я могу снова потерпеть поражение. Но я собираюсь посвятить остаток жизни этой работе. Я просто не смог бы жить в мире с самим собой, если бы поступил иначе. — Он посмотрел на посла с мукой в глазах. — Скажите, ваше превосходительство, что мне делать с Сесиль? Вы думаете, она когда-нибудь простит меня?

Боль, звучавшая в его голосе, зажгла улыбку в глазах старика.

— Мой дорогой друг, женщины ничего так не любят, как прощать. Эта черта настолько сильна в их натуре, что некоторые посвящают жизнь негодяям и неисправимым пьяницам только ради удовольствия бесконечно прощать их.

— Что мне делать? — вскричал Феликс в порыве отчаяния. — Поехать во Франкфурт, сказать правду и умолять простить меня?

Барон встретил это предположение с уклончивой сдержанностью.

— Всегда опрометчиво говорить правду женщине, особенно жене. Но вы, — добавил он со вздохом, — принадлежите к импульсивному, недипломатическому типу людей и всё равно ей скажете. Однако не унижайте своего достоинства и не просите у неё прощения. Никогда ни о чём не просите женщину. Кроме того, будучи созданием противоречивым, она может отказать просто для того, чтобы сделать наперекор тому, о чём вы её просите. — Он продолжал почёсывать подбородок. — Нет. Я предлагаю написать ей длинное и нежное письмо с минимумом подробностей и витиеватыми признаниями в любви. Она увидит в нём то, что мечтает увидеть, и бросится к вам в объятия. Помяните моё слово, она сама будет просить у вас прощения.

Спустя короткое время Феликс вернулся в отель. Он прошёл в гостиную, сел за письменный стол и начал писать:

«Моя самая дорогая, со стыдом и отчаянием я говорю тебе, как я люблю тебя и как скучаю по тебе. Ты мне очень нужна. Я поступил плохо. Умоляю тебя простить меня...»

Он сделал паузу. Посол предупредил, что просить — значит унижать своё достоинство. Боге ним, с достоинством!.. Он скажет ей правду, всю правду, и будет умолять простить его. Страницу за страницей он снимал груз со своей души, повествуя о своих сомнениях, тоске, раскаянии — о всём том, о чём так часто хотел сказать ей и всё же не сказал.

«Сегодня я подобен человеку, просыпающемуся от дурного сна. Я не могу поверить в то, что сделал, в слова, которые произнёс. Не знаю, простишь ли ты меня или нет. Если нет, я не буду жаловаться. Я в одиночестве пройду свой путь до конца. Но одно я сделаю: вернусь в Лейпциг и снова попытаюсь...»

Феликс замер, поражённый звуком шагов в комнате. Он обернулся и увидел Сесиль в дорожной одежде, которая бежала к нему.

— Пожалуйста, Феликс, прости меня... Я не знала, не понимала...

Некоторое время она не могла ничего сказать и только прижималась к нему, рыдая в его объятиях, как ребёнок.

Он старался поднять её лицо, попросить прощения, но она не слушала и продолжала бормотать, уткнувшись ему в грудь:

— Нет, это не ты, а я... Мне потребовалось расстаться с тобой, чтобы понять. Я поняла, что не могу жить без тебя... Ты увидишь, дорогой, я буду хорошей женой, такой женой, которая тебе нужна. Мы никогда больше не расстанемся. Куда бы ты ни захотел поехать, я поеду с тобой, что бы ты ни захотел сделать, мы сделаем это вместе... Теперь, любимый, это и в самом деле на горе и радость. Теперь это навсегда...

Был погожий, холодный воскресный день, и декабрьское небо было голубым, как в июле, и снег на шпиле Святого Томаса сверкал, как горный хрусталь. На полу в кабинете солнечный свет образовал косое жёлтое пятно. Дом был очень тих и безжизнен, с той особой воскресной тишиной, когда кажется, что время остановилось.